Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

— Я ведь ответила, — выговаривает она.

— Когда?

— Только что. Ты обещал вернуться и получить ответ.

— Там было много лишнего шума. Повтори.

— Ах ты…

Вера хватает меня за ворот куртки. Тут же пугается, что сделала больно, ослабляет пальцы. Я накрываю их ладонью.

— Люблю тебя, — говорит она сердито. — Слышишь? Тебя. Упрямого, невозможного, с этим дурацким плечом. Люблю. Доволен?

— Почти.

— Роман!

Я целую её прежде, чем она договаривает. Губы солёные, щёки холодные от дождя. Вера гладит меня по мокрым волосам и продолжает что-то возмущённо шептать прямо в поцелуй.

За спиной кто-то громко кашляет.

— Аверин, рука синеет, — сообщает медик. — Романтическую смерть я вам оформлять не буду.

Вера мгновенно отстраняется.

— К врачу.

— Он уже здесь.

— Тогда сядь и не раздражай человека.

До рассвета нас не отпускают. Огонь наконец удерживают в одном крыле дома. Жильцов пересчитывают ещё дважды, группы по очереди загоняют под навес к медикам. Меня усаживают на ящик и снова снимают повязку.

Врач колет кончиком карандаша каждый палец и требует говорить, где чувствую. На мизинце я дважды ошибаюсь. Через десять минут покалывание возвращается, зато плечо раздувается сильнее.

— Перегрузили, — говорит он. — Нового разрыва пока не вижу. Завтра на осмотр. До него никаких рам, балок и других прекрасных идей.

— Когда следующий выезд?

Вера резко поворачивает голову.

— После осмотра будете спрашивать, — отрезает врач.

Я киваю. Спорить не хочется. Правда не хочется, и это до сих пор непривычно.

Вера возвращается к ведомости. Никитин вместе с ней сверяет каждую выданную вещь: одну заменили после пореза, две успели переделать здесь. Куртка с красной биркой так и лежит за стеклом. Никто к ней больше не подошёл.

Когда нас сажают в служебную машину, дом за аркой ещё дымит. Вера устраивается справа, кладёт голову мне на здоровое плечо и засыпает до первого поворота. Я держу её ладонь, пока водитель ругается на затопленные улицы.

Дома мы выпиваем по половине чашки кофе. Вера садится на кровать, собираясь снять обувь, и засыпает прямо поверх покрывала. Я успеваю лечь рядом.

Телефон начинает дрожать на столе в девять утра.

Левая рука лежит на подушке тяжёлым чужим грузом. Вера открывает глаза вместе со мной и на ощупь толкает телефон ближе.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Сергей сипит после бессонной ночи:

— Вскрыли второй склад «НордТекса». Там внутренние накладные, переписка, старые ярлыки — всё. Ром, ошибкой маркировки это уже никто не объяснит.

Глава 37. Все виноваты по-разному

Вера

Роман включает громкую связь. Телефон остаётся на смятой простыне между нами.

Сергей даже не здоровается.

— Там два шкафа накладных. Старые ярлыки отдельной коробкой. И письма Лебедева бухгалтеру — какие бумаги класть к городским поставкам.

Я сажусь, придерживая покрывало. За окном серое утро, дождь стучит по карнизу. От брошенной на стул куртки Романа всё ещё тянет гарью.

— Стоп, — говорит он. — После пожара Миши что-нибудь есть?

— Есть. Они уже знали, что ткань ушла в форму. Спорили, отзывать ли всё.

— Прочти.

Слышно, как Сергей двигает листы.

— «У Беляева остатки забрать. Остальных покупателей не тревожить». Дальше Лебедев пишет, что риск небольшой и второй случай маловероятен.

Край чашки больно впивается в пальцы. Я ставлю её мимо тумбочки, успеваю подхватить и выплёскиваю кофе на покрывало.

— А Андрей? — спрашиваю я, вытирая пятно ладонью. — Ему это письмо отправляли?

— Нет. Его адрес есть только в сообщении про одну ошибочную партию. Потом он подписал возврат, и всё. Дальше они переписывались без него.

Я перестаю тереть мокрую ткань. Андрей не знал про годы подмены. Но про одну партию знал. И промолчал именно тогда, когда ещё можно было заставить службу проверить остальные куртки.

— Официально это когда скажут? — Роман говорит ровно, но здоровой рукой уже стиснул край матраса.

— Когда эксперты подтвердят документы. Прежнее заключение после этих писем не оставят, это точно.

Экран гаснет. Роман тянется за курткой, и я перехватываю её раньше.

— Даже не начинай. Сначала врач.

— Я только хотел убрать.

— Вот правой и уберёшь после осмотра. А сейчас ложись.

Левая рука у него по-прежнему лежит на подушке. Роман пробует приподнять её, морщится и сдаётся.

— Ладно. Принял.

Через три недели мы снова приходим в зал, где пересматривали пожар Миши.

Теперь за длинным столом кроме комиссии сидят следователи и двое юристов. Папки не помещаются перед ними и лежат стопкой на соседнем стуле. Андрей ждёт через проход от нас. Костюм стал ему велик, на висках проступила седина. Лебедева нет — его дело выделили отдельно.

На экран выводят письмо с датой через два дня после пожара. Председатель просит секретаря увеличить последнюю строку.

«Остатки у Беляева забрать. По остальным покупателям вопрос не поднимать».

Ниже — ответ Лебедеву: «Случай редкий. Полный отзыв нецелесообразен».

В зале кто-то шумно втягивает воздух. Я смотрю на номер партии и узнаю его: тот же стоял на бумаге, которую мы нашли в старом архиве. Следом на экране появляются накладные на дешёвый внутренний материал, а рядом — документы, с которыми те же рулоны отправлялись заказчикам под прежним названием.

— Беляев в дальнейшей переписке отсутствует, — говорит председатель. — Контакта с ним после вывоза партии следствие не установило.

Андрей не шевелится. Председатель перелистывает страницу и смотрит уже на него.

— Но заказчика вы не предупредили. Почему?

— Я видел, как рулоны вывезли, — отвечает Андрей не сразу. — Лебедев сказал, что это одна ошибочная поставка. Я ему поверил. Хотел поверить.

— Почему не сообщили службе даже об одной?

Андрей проводит ладонью по лицу.

— Потому что контракт остановили бы в тот же день. Я испугался за фирму, за людей. Решил, что раз ткань забрали, то… — Он сбивается и опускает руку. — Решил промолчать.

Секретарь записывает каждое слово. Городской контракт со старым ателье расторгнут, а поступку Андрея ещё дадут отдельную правовую оценку. Его мастерская останется работать, если выдержит проверку и потерю заказов. Мне от неё ничего не достанется — ни вывеска, ни помещение, ни сотрудники. Да я и не хочу получать своё имя обратно таким способом.

Потом снова говорят о Романе.

На экране схема старого дома. Красная отметка на времени входа. Фотографии куртки и результаты испытаний.

— Решение командира начать работы до прибытия второго расчёта повысило риск для группы, — читает председатель. — Это решение было принято Романом Авериным и остаётся ошибочным.

Роман рядом не двигается. Только его правая ладонь лежит на колене ладонью вверх. Я вкладываю в неё свои