Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

— Рука ослабла. Сейчас поменяемся, вы не упадёте.

Спасатель ворчит, что я мог предупредить раньше, и пролезает между нами. Женщина повисает у него на плече. Я свечу под ноги и чуть не наступаю в дыру у края ступени.

— Сюда не ставьте, — говорю я. — Правее.

Она косится на повязку, потом на чешую над моим воротником.

— Вас там придавило?

— Это старое.

— А полезли зачем?

— Сергей разрешил на полторы минуты.

— Плохие у вас минуты.

— Бывают хуже.

Сверху топает свежая группа. Первый едва не сносит меня плечом, второй успевает прижаться к стене. Спасатель рядом ругается вслед и крепче перехватывает женщину.

— Это вместо вас? — спрашивает она.

— Это за следующим человеком.

На следующем пролёте женщина уже сама цепляется за перила. Нога подламывается, она вскрикивает и обзывает лестницу. Я иду справа, свечу на ступени, а весь её вес держит другой человек. Так мы и добираемся до выхода.

У выхода холодный воздух обжигает лицо. Дождь сразу заливает шлем. Медики забирают женщину под навес, другой врач уже осматривает ребёнка. Мальчик видит меня и кричит:

— Маму найдите!

— Ищут, — отвечаю я.

Сергей подходит, оглядывает мою прижатую к груди руку.

— К врачу.

— Сначала скажи, кто наверху.

— Назаров, Соколов и двое из резерва. Все свежие. Они проверяют шестой.

— Шум слышали справа от лестницы.

— Передали.

Мне больше нечего добавить.

Медик расстёгивает куртку, снимает перчатку. Пальцы двигаются, но с опозданием. Плечо распухло вокруг старого повреждения. На коже нет новых ран. Вера сделала вещь, которая не подвела. Подвело тело, о котором меня предупреждали врачи.

— Внутрь больше не пойдёте, — говорит медик.

— Знаю.

Он явно ждёт возражения. Сергей тоже.

Я сажусь на складной стул и позволяю зафиксировать руку.

За лентой, в помещении напротив, Вера работает у машины. Она видит меня. На секунду закрывает глаза, затем снова склоняется к куртке. Не бросает всё, чтобы убедиться, что я жив. Она знает: рядом со мной врач. Я тоже должен поверить, что она выдержит эту минуту без моего утешения.

С шестого этажа всё ещё нет доклада.

Я слушаю треск рации и смотрю на окна. Там движутся лучи фонарей. Один исчезает за дымом, появляется выше. Люди ищут того, чей крик мы услышали.

Я мог провести их по плану. Мог подняться ещё на один этаж. Мог хотя бы стоять у прохода.

Больше я ничего не могу сделать.

И теперь должен позволить другим закончить спасение.

Глава 36. Не один

Роман

Ожидание оказывается тяжелее балки.

Сидеть на месте невозможно. Я встаю, медик ругается и заставляет хотя бы оставить руку в повязке. Сергей не выгоняет от машины только потому, что я ещё могу отвечать на вопросы по старому плану дома.

Наверху находят дверь, заложенную шкафом. Потом пустую комнату. Шум повторяется ближе к дворовой стене. По рации невозможно понять, человек там или рушатся доски.

Я смотрю на часы.

Одна минута. Три. Семь.

Огонь выходит на крышу. Ветер рвёт дым на чёрные полосы. Во дворе меняют людей у рукавов, подвозят воду, выводят очередную группу на отдых. Всё происходит без меня и одновременно вокруг меня. Служба не остановилась, когда я ушёл полтора года назад. Не остановилась, когда сегодня вышел из дома.

Это больше не кажется доказательством, что я никому не нужен.

— Нашли! — кричит Соколов в рацию.

Сергей прижимает её к уху.

— Состояние?

— Мужчина, сознание спутанное. Ногу прижало шкафом. Освобождаем.

Я шагаю к арке.

Сергей перегораживает дорогу рукой.

— Даже не начинай.

— Я знаю эту стену.

— Им передали план.

— Если шкаф несущий край держит...

— Назаров на месте. Он разберётся.

Злость вспыхивает быстро. Назаров хороший спасатель. Я сам учил его оценивать такие завалы. Но тело требует сделать хоть что-нибудь, кроме ожидания.

— Ром, — говорит Сергей тише. — Ты выполнил задачу. Теперь дай им выполнить свою.

Я остаюсь.

Назаров сообщает, что шкаф можно сдвинуть. Соколов фиксирует ногу. Двое поднимают, третий вытаскивает мужчину. Потом идут вниз.

Никто не спрашивает моего разрешения.

Когда в арке появляются фонари, весь двор будто делает один вдох. Сначала выходит Соколов. Потом Назаров и второй спасатель несут на мягких носилках мужчину в полосатой рубашке. Он жив. Кашляет, ругается, пытается подняться и требует найти соседского мальчика.

Мальчик слышит его голос из машины медиков и начинает кричать в ответ.

Последнего человека вынесли другие.

Меня вдруг отпускает. Колени подгибаются, приходится схватиться правой рукой за машину. Из горла вырывается странный звук — то ли смех, то ли кашель.

Назаров видит меня и показывает большой палец. У него вся грудь в копоти, на шлеме свежая вмятина. Соколов уже спорит с медиком: тот хочет усадить его, а он требует сначала снять с пострадавшего ремни.

— Успели, Ром! — орёт Назаров.

— Вижу.

Я поднимаю правую ладонь. Больше сказать не получается. Человек на носилках опять ругается, мальчик отвечает ему из машины. Все, кого нашли, вышли.

Сергей толкает меня здоровым плечом.

— Ты чего смеёшься?

— Сам не знаю.

— Тогда не мешай. Мне ещё этих двоих врачам сдавать.

Он отворачивается, но я успеваю заметить улыбку.

Веру нахожу в помещении напротив. На столах почти пусто, мастера закрывают ящики. Она стоит у окна с ведомостью, вся в нитках, волосы торчат из развалившейся заколки. На указательном пальце запёкся маленький порез.

Вера видит меня и выходит под навес. Полицейский приподнимает красную ленту, я прохожу под ней. Три шага делаю я, остальные — она.

— Жив? — спрашивает она.

— Да.

Её взгляд падает на повязку.

— Врач?

— Уже был.

— И что?

— Перегрузил плечо. Новых повреждений пока не видит. Завтра осмотр и никаких тяжестей.

— Хорошо.

Слово выходит резким. Вера стискивает ведомость так, что листы сгибаются. Я понимаю: если сейчас попытаюсь успокоить её шуткой, она ударит меня этой папкой.

— Я сказал правду, когда рука начала слабеть, — добавляю я. — Попросил Назарова перехватить. Вышел по приказу Сергея.

У неё дрожит подбородок.

— Я слышала.

— Мне было страшно.

— Мне тоже.

— Хотел остаться внутри.

— Это я тоже слышала.

— Но вышел.

— Да.

Вера бросает ведомость на ближайший стол и обнимает меня. Осторожность исчезает только в первое мгновение; потом она вспоминает про плечо и переносит руки ниже. Я прижимаю её к себе правой. Чувствую, как всё её тело трясётся.

— Я тебя люблю, — говорю в мокрые волосы.

Она всхлипывает и тут же сердито вытирает щёку о мою куртку.

— Я тебя тоже. Теперь к врачу.

— Уже был.

Вера отстраняется.

— Ещё раз.

— Зачем?

— Чтобы он услышал, что ты хотел остаться, и проверил голову.

Я начинаю смеяться. Вера смотрит на меня