Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

Спасатель, которому предназначена вещь, ждёт у двери и смотрит на пожар. Я прошу его примерить куртку до окончательной закрепки. Он нетерпеливо втягивает руки, выпускает чешую на спине. Тесьма расходится ещё на два пальца, и становится ясно: прежней длины всё равно не хватило бы. Приходится ставить новый кусок целиком. Мы теряем ещё три минуты и не выпускаем человека с краем, который лопнет на лестнице.

Связь снова пропадает.

На этот раз на четыре минуты.

Часы над дверью тикают слишком громко. Спасатели входят через арку и не выходят. Сергей стоит под дождём, даже не пытаясь укрыться. Верхние окна то исчезают в дыму, то проступают снова. Где-то за ними Роман идёт следом за свежей группой, держит слабую руку ближе к телу и ищет ребёнка, которого услышала спасённая женщина.

— Готово, — говорю Никитину.

Он проверяет тесьму. Возвращает.

— Здесь конец слабый.

Мне хочется крикнуть, что другого конца сейчас не будет. Что я вижу эту закрепку. Что четыре минуты никто не отвечает из горящего дома.

Я распарываю последние три стежка и делаю заново.

Никитин снова тянет. На этот раз ставит подпись.

Правильная работа занимает столько времени, сколько занимает. Андрей когда-то убеждал меня в обратном, и я соглашалась слишком часто. Сегодня не соглашусь, даже если от ожидания выворачивает изнутри.

Рация оживает внезапно.

— Пятый этаж прошли, — доносится голос Соколова. Он кашляет, но говорит отчётливо. — В дальней квартире пусто. Слышим ребёнка за стеной. Ищем вход.

Сергей требует описание коридора. Роман отвечает изнутри: на старой схеме дверь слева от окна, однако сейчас там сплошная стена. Жильцы опять что-то перестроили.

Я подхожу к витрине. Молодая женщина из спасённых, укрытая одеялом, показывает на окна и плачет. Полицейский ведёт к Сергею мужчину из этого подъезда. Тот объясняет, что две квартиры объединили, а прежний вход заложили шкафом.

Информация уходит внутрь.

Снова удары. Кашель. Кто-то кричит, что огонь идёт по потолку.

Потом раздаётся другой звук.

Детский плач.

Громкий, испуганный, живой.

Во дворе сразу несколько человек всхлипывают. Женщина под одеялом закрывает лицо. Я сама не замечаю, как прижимаю ладонь ко рту.

— Ребёнок найден! — кричит Соколов. — Жив. Выводим.

Сергей подносит рацию к губам:

— Аверин, после него выходишь.

Глава 35. Принял

Роман

Я слышу приказ одновременно с детским плачем.

Соколов появляется в проломе, прижимая к груди мальчика лет пяти. На ребёнке одна длинная футболка, босые ноги в саже. Он кричит, цепляется за ремень на куртке спасателя и не даёт переложить себя на носилки, которые уже поднимают снизу.

— Мама! Там мама!

— Где? — спрашиваю я.

Мальчик показывает в тёмный коридор. Соколов кашляет, пытается объяснить, что в комнате никого больше не было. За стеной грохочет огонь. Свежая группа проходит мимо нас наверх.

— Аверин, ответ, — требует Сергей.

Я нажимаю кнопку рации правой рукой.

— Принял. После ребёнка выхожу.

Слова даются тяжело. Проход открыт. Я знаю план дома. На этаж выше мог остаться человек, и у меня ещё работает правая рука. Если останусь у стены, буду полезен.

Полтора года назад я сказал себе примерно то же самое.

Соколов наконец освобождает ремень из пальцев мальчика и передаёт его мне. Ребёнок лёгкий, горячий, весь дрожит. Я прижимаю его к правому боку. Левая рука помогает только придерживать спину.

— Мама где? — снова спрашиваю я.

— Она меня в шкаф посадила. Сказала сидеть. Потом всё громко…

Мальчик захлёбывается кашлем. Я опускаюсь перед ним на одно колено, чтобы маска оказалась ближе.

— Сейчас идём вниз. Там врачи. Маму ищут другие спасатели.

— Вы тоже ищите!

— Я уже помог им пройти. Теперь моя задача — вывести тебя.

Он не согласен. Плачет, бьёт меня кулаком в грудь и пытается вывернуться. Куртка выдерживает его пальцы, поднявшуюся на моей шее чешую, мокрый ремень. Я держу ребёнка крепче правой рукой и иду к лестнице.

Сверху доносится удар.

Потом человеческий крик. Или мне только кажется среди треска.

Я останавливаюсь.

Соколов тоже поднимает голову.

— На шестом кто-то есть.

Свежая группа уже поднялась туда. Я могу отдать ребёнка человеку на лестнице и вернуться к ним. Куртка не мешает. Плечо болит, но ноги держат, правая рука сильная. Один этаж.

— Сергей, слышим шум выше, — сообщает Соколов. — Возможно, ещё человек.

— Вторая пара проверяет, — отвечает Сергей. — Соколов, за ними. Аверин выходит.

Я сжимаю зубы.

— Могу остаться у прохода.

— Рука?

Два пальца почти не чувствуют детскую спину. Боль из плеча идёт до локтя. Если придётся удержать человека на лестнице, одной правой может не хватить.

— Плохо, — говорю я.

— Тогда почему мы опять это обсуждаем?

В голосе Сергея нет злости. Только усталость человека, который одновременно держит в голове горящий дом, десятки людей и одного бывшего командира, всё ещё пытающегося торговаться со своим телом.

— Не обсуждаем. Принял.

Соколов хлопает меня по правому плечу и уходит наверх. Я смотрю ему вслед всего секунду. Потом спускаюсь.

На четвёртом этаже нас встречает свежий спасатель. Он идёт наружу за инструментом, видит ребёнка и протягивает руки.

Мальчик вцепляется в мою застёжку.

— С ним спустишься, — говорю я. — Передашь врачам лично.

— А вы?

На площадке у стены сидит женщина из соседней квартиры. Пожилая, в мокром халате. Один спасатель пытается поднять её, но она не наступает на правую ногу. Свободных носилок здесь нет.

— Помогу ей до следующего пролёта и выйду.

Мальчик снова требует маму. Я обещаю только то, что могу: наверху её ищут. Потом разжимаю его пальцы на своей куртке и передаю ребёнка спасателю. Тот устраивает мальчика на правом боку и начинает спуск.

Я подхожу к женщине.

— Обопритесь на меня справа.

— Сын там, — повторяет она. — Он пошёл к соседям, я не знаю…

— Его ищут. Сейчас вам нужно вниз.

Она хватается за моё правое предплечье. Поднимать её нельзя, левая рука не удержит. Мы идём медленно: один шаг, остановка, ещё один. Спасатель поддерживает женщину с другой стороны. На каждом пролёте нас обгоняют люди, которые несут воду и инструменты наверх.

Раньше я считал бы каждую такую спину доказательством собственного поражения. Они идут туда, откуда я ухожу. Заканчивают мою работу. Принимают решения, которые прежде принимал я.

Сейчас на моей руке висит женщина, внизу плачет спасённый ребёнок, а наверху ищут ещё одного человека. Если я развернусь, Сергей получит внутри слабого бойца и снаружи ещё одного пострадавшего.

На втором этаже левая кисть перестаёт сжиматься совсем.

— Стойте, — говорю женщине.

Женщина вскрикивает. Я сразу