Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт

объяснил мне: в следующих поставках Андрей не участвовал. От ответа за первый подписанный акт это его не освобождает. Сам Андрей теперь принимает заказы и, если не хватает рук, снова садится за машину.

— Ты поговорить пришёл или отчитаться? — спрашиваю я.

Он наконец отпускает пуговицу.

— Поговорить. Пять минут можно?

Я показываю на стул у примерочной. Андрей садится не сразу, будто ждёт другого ответа. Между нами остаются чужой пиджак и новая выкройка. Он смотрит на линию плеча, едва заметно тянет к ней руку и одёргивает себя.

— Я статью видел. Про твою работу со службой.

— Там многое переврали. Я не шью им всё подряд, только консультирую и беру то, что другие не посадили.

— Даже этого достаточно. — Он оглядывается на шум за стеной. — Четверых уже наняла?

— Андрей, не считай мои деньги.

Он осекается.

— Прости. Привычка.

— Плохая.

— Да.

Тишину заполняет стрёкот машины за стеной. Андрей смотрит на дверь, за которой работают мои люди, потом на бирку с моей фамилией.

— Поздравляю, Вера.

— Спасибо.

Он проводит ладонью по краю стола и цепляет пальцем меловую крошку.

— Я долго был уверен, что главным моим вкладом стало имя. Беляевы, старое помещение, связи. Ты делала сильные вещи, я превращал их в известное ателье. Мне казалось, без бренда тебя никто не найдёт.

В груди поднимается знакомая боль. В первые недели после развода я думала точно так же. Сидела в крошечной комнате под меловой надписью и ждала, когда Андрей окажется прав.

— Некоторые не нашли, — отвечаю я. — Клиентская база осталась у тебя.

— Но нашли другие.

Он смотрит на куртку спасателя. На бирке стоит моя фамилия.

— Я был уверен, что через полгода ты вернёшься. Не ко мне как к мужу. В ателье. Скажешь, что одной слишком трудно, и согласишься снова работать под общей вывеской.

— Поэтому не предложил честно разделить имя?

— Наверное.

— Плохой ответ.

— Другого у меня нет. — Андрей замолкает, проводит языком по пересохшим губам. — Я всем говорил, что бренд нельзя делить. Что клиенты запутаются. А сам ждал: тебе станет тяжело, ты придёшь обратно, и тогда всё снова будет как раньше.

Мел ломается у меня в пальцах. Половинка падает на выкройку.

— Как раньше уже не было бы.

— Теперь знаю.

— Поздно узнал.

— Да.

Андрей помогает себе только этим коротким «да». Не спорит и не вытаскивает из прошлого хорошие годы, будто ими можно накрыть всё остальное.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивает он.

Я стряхиваю белую крошку с бумаги.

— Бывает.

Он моргает. Видимо, всё-таки ждал другого.

— За что сильнее всего?

— За то, что ты решил молчать. Не только за себя — за меня, за своих людей, за Ольгу. За всех сразу. И ещё за то, что мою работу ты столько лет называл нашей, а имя на ней оставлял своё.

Андрей смотрит в пол.

— Но я помню и другое, — добавляю я. — Первый большой заказ. Тот кривой манекен, который падал среди ночи. Мы тогда смеялись так, что соседи стучали в стену.

Он поднимает голову.

— Помню.

— Это не приглашение назад, Андрей. Я туда не вернусь.

— Я понял.

Возможно, не до конца. Объяснять ещё раз я не собираюсь.

Андрей встаёт. У двери ещё раз смотрит на помещение.

— У тебя получилось.

— У меня только началось.

Он кивает и выходит.

Я не чувствую торжества. Только усталость и спокойствие. Старое ателье не исчезло, Андрей не разорён до последней пуговицы, мне не вернули пятнадцать лет. Зато я больше не стою внутри его имени.

Лида выходит из соседней комнаты.

— Всё?

— Всё.

Мы закрываем готовые заказы в чехлы. Я выключаю машины, убираю мел и уже собираюсь опустить жалюзи, когда колокольчик звякает снова.

На пороге стоит Роман с длинным чехлом в правой руке.

— Мне нужен новый парадный китель, — говорит он.

Глава 40. Будущее

Вера

— Снимайте китель, — говорю я.

— Нет.

Мы смотрим друг на друга через новый раскройный стол.

Роман выдерживает серьёзное лицо ровно три секунды. Потом улыбается, расстёгивает верхнюю пуговицу и сам снимает правый рукав. С левым останавливается, позволяя мне освободить ткань у плеча.

— Прогресс, — замечаю я.

— Я сразу согласился.

— Через три секунды.

— В первый раз понадобилось дольше.

Намного дольше. Тогда он стоял посреди тесной мастерской в мокром пальто и ждал, когда я начну разглядывать чешую как уродство. Теперь спокойно поворачивается ко мне спиной. Тёмные пластины поднимаются от лопатки к шее, левое плечо остаётся ниже правого. После пожара на Васильевском рука восстанавливалась почти неделю. Сегодня Роман двигает ею в своих обычных пределах.

— Для чего парадный китель? — спрашиваю я, осматривая старый.

— Вручение новому выпуску.

— Ты будешь вручать?

— Читать речь. Сергей решил, раз я учу их не лезть в огонь по одному, должен сам объяснить почему.

После окончательного решения комиссии служба предложила Роману несколько должностей. Он мог заниматься только документами или уйти в учебный отдел. Выбрал подготовку молодых драконов и разбор сложных операций. Иногда выезжает вместе с группой как консультант. Внутрь допускают редко, на короткие задачи, после врача и только по решению действующего командира.

Он больше не пытается стать прежним начальником.

Зато молодые спасатели после его занятий умеют произносить «не могу» раньше, чем упадёт балка.

Я распарываю намётку на новом кителе. Мы сделали первую примерку неделю назад. Спина садится хорошо, но у левой проймы ткань собирается мелкой складкой.

— Здесь криво.

Роман смотрит в зеркало.

— Здесь нормально.

— Здесь криво.

— Никто не увидит.

— Я увижу.

— Это опасное профессиональное заболевание.

— Левую руку вперёд.

Он поднимает до уровня груди. Дальше идёт тяжело. Я не прошу выше. Закалываю складку, отмечаю мелом новый край.

— Теперь сделай плечи шире.

Чешуя проступает по спине. Китель раскрывается на вставке, линия остаётся ровной. Роман поворачивается, проверяет рукав, потом вдруг морщится.

Я сразу опускаю мел.

— Плечо?

— Потянуло. Немного.

— Перерыв.

— Нам осталось две минуты.

— Значит, закончим через десять.

Роман не спорит. Садится на стул у стены, сам осторожно двигает кистью. Я приношу воду и продолжаю делать пометки на выкройке, не нависая над ним. Через несколько минут он сообщает:

— Отпустило.

— Ещё две посиди.

— Жестокая женщина.

— Поэтому Сергей меня ценит.

Это и есть наша обычная жизнь. Иногда мы спорим из-за кривого шва. Иногда он просыпается ночью от боли и пишет врачу. Иногда я задерживаюсь в мастерской до полуночи, а Роман привозит еду, которую мне велено съесть, и не пытается руководить моей работой.

Мы уже однажды отменили выходные из-за моего срочного заказа и один раз вернулись с вокзала, потому что у Романа после