Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

своим же экипажем. Эти первые тяжелые потери русского флота, к которым несколько дней спустя присоединилась гибель двух меньших судов, натолкнувшихся на собственные мины, имели важное влияние на весь ход войны. Русский флот должен был временно отказаться от наступления, он не был в состоянии помешать высадке на материк японцев. Последние могли беспрепятственно перевозить свои транспорты войск. Решительное сражение должно было разыграться на суше.

Известие об открытии военных действий несказанно обрадовало меня. 10 февраля приехал в Берлин обер-лейтенант Лауэнштейн, который вместе со мной был прикомандирован к русской армии. К этому же времени мы получили приказ готовиться в путь. Задача эта была довольно нелегкая, так как никто не знал, чем нужно запастись для Маньчжурии.

О Маньчжурии у нас имели очень смутное представление. Только одно нам было ясно, что там зимой холодно и что для тридцатиградусного мороза наш шлем и шинель настолько же мало пригодны, как и наш мундир для жары в сорок градусов. Мы стали запасаться, насколько это было возможно, разным меховым платьем и теплой обувью для зимы, материей хаки для лета, походными кроватями, сеткой от москитов, намереваясь закончить наши приготовления по приезде в Петербург.

Все это мы делали с большой поспешностью, боясь опоздать к началу военных действий. Мы бы значительно умерили наше рвение, если бы только могли предвидеть дальнейшее. Хотя военный министр, генерал Куропаткин, и благосклонно относился к прикомандированным от иностранных армий, но с нашим отъездом в Маньчжурию в Петербурге не торопились, что, впрочем, было совсем неудивительно, так как любопытные гости были вовсе некстати. 21 февраля, после представления его величеству, мы отправились в Петербург, надеясь выхлопотать там разрешение на скорейшее отправление на театр военных действий. 22 февраля вечером я и обер-лейтенант Лауэнштейн, с которым до самого возвращения на родину у нас сохранилась дружба, приехали в Петербург. Нам резко бросалось в глаза, что уж тогда русские офицеры, с которыми нам случалось говорить в дороге, сомневались в счастливом исходе войны. Из газет мы узнали, что главнокомандующим маньчжурской армии назначен военный министр, генерал Куропаткин. Этот выбор казался нам очень удачным. Генерал Куропаткин пользовался как в России, так и за границей репутацией искусного полководца. До войны он долго служил в Азии, в 1904 году предпринимал экспедицию в Маньчжурию – все это дало ему возможность прекрасно ознакомиться с положением дел на Дальнем Востоке. Нам лично назначение генерала Куропаткина на этот важный пост сулило много удобств, так как мы надеялись, что он ускорит наш отъезд. В Петербурге мы поселились в английской гостинице «Англия» против Исаакиевского собора, по соседству с германским посольством. Мы были первые иностранные офицеры, прибывшие на берега Невы. Наша надежда отправиться немедленно в дальнейший путь не осуществилась. Целых четыре недели мы пробыли в Петербурге. На третий день нашего приезда мы представились генералу Куропаткину, который нас встретил словами: «Вам еще долго придется ждать, так как наместник Алексеев еще не желает вашего присутствия на театре военных действий». Когда же мы его просили причислить нас к его штабу, он нам в этом категорически отказал. «Ни под каким видом! – сказал он нам. – Алексеев был бы этим крайне недоволен. Приходите тогда, когда вы для нас будете желанными гостями. Если это случится еще при мне, я буду очень рад приветствовать вас как хозяин; в данное же время ваша просьба неисполнима; до свидания, до скорого свидания!» Мы были совершенно обескуражены таким ответом. Хотя генерал Куропаткин обещал запросить телеграфно наместника Алексеева о времени нашего отъезда, нам было ясно, что, пока на Дальнем Востоке не все еще налажено, нас не желают иметь посторонними зрителями. Мы все более убеждались, что война захватила Россию врасплох. Одна высокопоставленная особа сравнивала ее со страусом, который перед угрожающей опасностью прячет голову под крыло. Во всяком случае все сознавали всю серьезность положения. Войска в Маньчжурии, уж не говоря об их численной слабости, были к тому же совершенно не подготовлены к бою. Стрелковые полки еще не имели третьих батальонов. Артиллерию же собирались только лишь преобразовывать; со скорострельными орудиями, наскоро доставленными в Маньчжурию, они еще не умели обращаться. Хотя в России и было достаточно войска для немедленной отправки на театр военных действий, но ее соединял с последним единственный одноколейный путь более 8000 километров длиною. К тому же и этот путь не был вполне закончен, так как Кругобайкальская железная дорога только что строилась. По ту сторону Байкала был большой недостаток в вагонах, почему на этой стороне скоплялись транспорты войск. На всем протяжении до Иркутска застревали третьи батальоны восточно-сибирских стрелковых полков и четвертые батареи артиллерийских бригад. Сто пятьдесят локомотивов были посланы в Иркутск для переправы по льду Байкальского озера, чтобы пополнить ощущавшийся в них недостаток по ту сторону Байкала.

Наше невольное пребывание в Петербурге мы использовали, знакомясь с его обществом. В этом нам помогли связи поручика Лауэнштейна, бывшего восемь лет военным атташе в Петербурге.

Везде нам оказывали самый радушный прием. Симпатии к Германии после объявления войны значительно возросли. Дружески ко мне расположенный генерал-майор Сухомлинов говорил: «Когда я раньше на деле собирался доказать свои симпатии к Германии, меня и слушать не хотели, теперь же только одно имя у всех на устах – это имя Вашего Императора». Вскоре после нашего приезда мы были приглашены на завтрак к великому князю Владимиру Александровичу. Из сыновей великокняжеской четы Кирилл Владимирович был уже в Порт-Артуре, а Бориса Владимировича мы за несколько дней до нашего отъезда проводили в Маньчжурию.

Особенную любезность оказал нам теперешний военный министр, а тогда еще начальник канцелярии Военного министерства, генерал-лейтенант Редигер. Вскоре был получен ответ от наместника Алексеева, что он ничего против нашего приезда не имеет, но ожидает нас не ранее конца марта. Но Военное министерство в согласии с начальником, заведовавшим отправкой войск на Дальний Восток, нашло, однако, возможным назначить наш отъезд спустя несколько дней после отъезда Куропаткина. Я никогда не забуду визита, сделанного мною генералу Драгомирову, к которому я всегда чувствовал особенное уважение. Еще летом 1903 года, во время моего пребывания в Киевском военном округе, он оказывал мне массу любезностей. Он тогда уже собирался уйти на покой и прощался со своими войсками. Больной, он тем не менее по нескольку часов проводил на лошади. Теперь я его нашел страшно изменившимся. Тотчас после объявления войны он, не обращая внимания на свою болезнь, отправился в Петербург, предполагая, что понадобятся его советы. В Петербурге Драгомиров заболел воспалением легких и слег. Он встретил меня очень радушно и очень обрадовался,