Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

узнав, что я с русскими войсками отправляюсь на войну. О самой же войне говорить не хотел. Было ли ему больно, что он сам не может вести войска, или обидно, что пренебрегли его советами, этого я не знаю. Вспомнив о моем пребывании на киевских маневрах, генерал сказал: «Благодарю вас от души за все то, что вы сказали про мои войска, но, барон, – прибавил он улыбаясь, – в одном вы только ошиблись, сказав, что русский солдат мало пьет; в этом вы заблуждаетесь. Помните одно: не военное искусство ведет к победе, но дух солдата и его доблесть. Ваш Шарнгорст в своих воспоминаниях о герцоге Брауншвейгском прекрасно выразился. Это был великий человек. А теперь ступайте с Богом!»

Впоследствии, в течение войны мне не раз приходилось слышать мнение, что драгомировская система воспитания войск потерпела крушение и что старый учитель русской армии несет на себе часть вины за исход войны. Очень может быть, что в своем пренебрежении к технике и стратегии он заходил слишком далеко, и что это привело к ошибочным выводам, но основа его учения, что «дух войск способствует победе», именно подтвердилась этой войной.

Что у русских войск на Дальнем Востоке не было этого духа, не подлежит сомнению. Но Драгомирова во всяком случае нельзя было за это винить.

На завтраке у генерала от кавалерии, генерал-адъютанта Струкова мы встретили знаменитого Василия Васильевича Верещагина, который также собирался на войну. Темой для разговоров служила, конечно, война. Верещагин порицал бездействие порт-артурского флота, не пытавшегося даже препятствовать высадке японцев в Корее. Офицеры возражали ему, говоря, что надо дать японцам высадиться, чтобы потом их разбить на суше. Так как Верещагина обошли тостом, я поднял бокал со словами: «Василий Васильевич, пью за долголетие изобразителя русской славы!» Шесть недель спустя Верещагин вместе с погибшим «Петропавловском» покоился на дне морском.

В разговорах всех чувствовалось пессимистическое отношение к войне. В конечной победе русских никто не сомневался, но говорили, что она потребует массу человеческих жизней и море крови. Говорили, что война может продлиться два или три года. Сам главнокомандующий выразился, что раньше, чем через полтора года, нельзя ожидать конца войны. Военное министерство было того мнения, что серьезные военные операции не могут начаться раньше конца августа. Одна высокопоставленная особа, знавшая все планы Куропаткина, сказала нам: «Пока очень важно сконцентрировать все войска в одном месте; мы постепенно будем отступать, не вступая в борьбу с неравным врагом. Таким образом мы к концу мая будем сплочены да еще получим подкрепление. Тогда же наступит дождевой период, длящийся два месяца, и на это время военные операции будут совершенно прекращены. А потом мы будем достаточно сильны для наступления».

Они рассчитывали на период дождей, как на своего союзника. Какое жестокое разочарование! Период дождей совсем не наступал, и в конце августа решилась судьба войны сражением под Ляояном…

Время в Петербурге прошло быстро в представлениях разным высоким особам и сношениях с германским посольством и с немецкой колонией. Мы воспользовались этим временем, чтобы пополнить все нам недостающее. Добытые здесь папаха и бурка оказали нам зимою неоценимую услугу. Когда в китайских фанзах от холода замерзала вода, я, бывало, закутывался в свою бурку и чувствовал себя, как у Христа за пазухой.

Наконец 12 марта Куропаткин отбыл на театр военных действий.

Несколько дней спустя и мы должны были отправиться. В день отъезда главнокомандующего мы собрались на вокзале. Царские покои были переполнены генералами, высокопоставленными лицами и дамами петербургского высшего общества. Куропаткин едва пробрался сквозь эту толпу; последовали бесконечные объятия, поцелуи и рукопожатия. Пожимая мне руку, генерал сказал: «Ваше желание исполнено, и мы скоро опять встретимся». Поезд тронулся при громовом «ура». В этот момент, вероятно, никто не сомневался, что Куропаткин вернется победителем. На вокзале же мы познакомились с вновь прибывшими иностранными офицерами, а именно, с одним австро-венгерским поручиком фон Ц. и капитанами графом Сцептики, Эдлундом и Нюквистом. Нас было, таким образом, шесть иностранных офицеров, которые должны были первыми отправиться на Дальний Восток. За два дня до нашего отъезда, 16 марта, поручик Лаунштейн и я имели честь представиться его величеству в Зимнем дворце. Наконец наступил давно желанный день отъезда.

Глава II Через Сибирь на театр военных действий

18 марта вечером мы отбыли с Николаевского вокзала на Дальний Восток. Нам выдали билет 1‑го класса до станции Маньчжурии, начального пункта Восточно-китайской железной дороги. Нас провожали все посольство с графом Альвенслебеном во главе и некоторые русские офицеры. Подношения были до того обильны, что едва поместились в нашем отделении. Больше всего, вероятно, опасались, чтобы мы в Маньчжурии не умерли от жажды. Нам преподнесли две корзины пива, несколько бутылок старого коньяка и много других разных вин, так что в общем, не будь мы в военной форме, мы бы могли вполне сойти за комиссионеров от винных фирм. В Маньчжурии все эти напитки нам действительно пригодились. На следующее утро мы прибыли в Москву. После сильных петербургских морозов наступила оттепель. Так как сибирский поезд отходил только вечером, мы отправились в гостиницу «Славянский базар», а оттуда в Кремль. Древняя столица в тот серый и туманный день производила мрачное впечатление. В восемь часов вечера, купив плацкарт до Иркутска всего за 54 рубля, мы сели на сибирский поезд. Сперва нас хотели поместить вместе с скандинавцами в одном отделении. Но это было бы невозможно. Наконец, согласились предоставить это отделение нам одним.

Не стану описывать местностей, через которые нам пришлось проезжать. До Иркутска мы ехали сибирским скорым поездом. Мы прибыли туда в Вербное воскресенье 27 марта после семидневного путешествия. Вообще скажу, что местность до Иркутска, за исключением только Уральского перевала, который напоминает собою среднюю Германию, очень однообразна. Южнее Томска начинается тайга – лес, состоящий из лиственницы, сибирского кедра и березы. Однообразие тем большее, что города отстоят далеко от станции и их не видно. На больших станциях: Златоусте, Челябинске, Тайге и других царило большое оживление. Но нас интересовало нечто другое. Обгоняя воинские поезда, мы видели одну только артиллерию для восточно-сибирских стрелковых дивизий. Это были четвертые батареи из европейских корпусов. Присоединением этих батарей восточно-сибирские артиллерийские части были преобразованы в артиллерийские бригады.

В Челябинске мы встретили батарею Ровенской 32‑й артиллерийской бригады, с офицерами которой мы познакомились на маневрах в тысяча девятьсот третьем году. Солдаты носили старую форму, офицеры же имели значки новых частей, т. е. восточно-сибирских стрелковых бригад. Все предполагали, что Россия воспользуется временем переговоров для мобилизации и отправки в Маньчжурию по крайней мере сибирских войсковых частей, и мы были поэтому очень удивлены, не встретив на