Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Все произошло так быстро, что я едва успел испугаться, но мистер Штукер, видевший все из экипажа, в котором он ехал за нами, пережил несколько неприятных мгновений!

По какой-то причине поездки в Одессу и обратно часто превращались в странные приключения.

Я никогда не забуду, как однажды заехал туда на обратном пути из Крыма и попал в самую сильную бурю, которую когда-либо переживал. Всю ночь мы беспомощно качались, ожидая в любой момент пойти ко дну. Когда наконец наступило долгожданное затишье и нам удалось войти в Одесскую гавань, я как раз готовился засыпать, когда меня разбудил ожесточенный спор между нашим капитаном и владельцем пароходства, который громко оплакивал опасности, которым подвергся его корабль. «Вы прекрасно знаете, что у него пробито дно и он может пойти ко дну в любой момент; нечего было выходить в море в такую погоду», — утверждал он с такой убежденностью, что я благодарил себя за то, что дожил до того, чтобы услышать разговор!

Позже утром я пересел на корабль, направлявшийся в Константинополь, и продолжил свое путешествие. Но мои приключения на этом не закончились!

Я обедал за капитанским столом, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Я поднял глаза и столкнулся с неподвижным и остекленевшим взглядом мужчины в конце стола. Встретившись со мной взглядом, он стал смотреть еще пристальнее, но я отвернулся и сделал вид, что не обращаю внимания. Потом он вдруг вскочил со своего места и, упав на колени перед иконой на стене, начал усердно молиться. Потом он поднялся с колен и подошел прямо ко мне, опустился к моим ногам и, схватив мою руку, стал покрывать ее поцелуями.

— Не обращайте внимания, бедняга сошел с ума, — прошептал мне капитан, хотя эта информация казалась лишней. — Возвращайся к себе и доедай свой обед, — строго сказал он, обращаясь к своему странному пассажиру. Мужчина кротко вернулся на свое место, но не пытался есть, а только продолжал смотреть на меня.

Я терпел, сколько мог, но этот дикий взгляд обеспокоил меня, и я удалился в свою каюту.

Не прошло и нескольких секунд, как в дверь постучали. К счастью для меня, вместо того чтобы попросить посетителя войти, я подошел к двери и сам ее открыл. Там стоял бедный сумасшедший, который, очевидно, следовал за мной. Увидев его, я попытался закрыть дверь, но это было невозможно, потому что он бросился на нее и толкнул изо всей силы. Тем не менее мне удалось оттолкнуть его, что дало мне преимущество. При этом мне удалось позвонить в колокольчик, который был в каюте, и, к моему невыразимому облегчению, я услышал шаги. Через мгновение появился стюард, высокий крупный мужчина, который тут же бросился на моего непрошенного гостя. Сумасшедший обладал нечеловеческой силой, и понадобилось пять матросов, чтобы одолеть его и доставить в каюту. Я не выходил из каюты, пока доктор не заверил меня, что безумец спокойно спит после инъекции морфия, которую ему сделали.

На следующее утро капитан пригласил меня подняться на мостик. Мы только что вошли в Константинополь, и Босфор представлял собой прекрасное зрелище с десятками маленьких турецких каяков, скользящих по голубым водам со всех сторон от нас, хотя требовалось немалое искусство навигации, чтобы не столкнуться с ними. Внезапно я снова ощутил неприятное чувство, что за мной наблюдают. Я посмотрел вниз, и там, на палубе, увидел своего «друга» с пристальным взглядом! Ему удалось выбраться из каюты и незаметно подкрасться к трапу. Одним прыжком он оказался на мостике, и началась погоня.

Пространство было ограничено, но преследование велось на максимальной скорости. Мы бегали по мостику, то забегая в рубку, то выскакивая из нее, в то время как капитан не мог отвести глаз от навигации корабля ни на секунду и мог только кричать о помощи. В конце концов, когда я был почти измотан, подоспели три или четыре матроса, связали беднягу и доставили на берег в лечебницу.

Позже я навел справки о нем, и мне сказали, что он умер в течение сорока восьми часов после того, как покинул корабль. Выяснилось, что это был грек, находившийся в приюте в Одессе, страдающий религиозно-патриотической манией, и что его выписали как раненого. К сожалению, случайная встреча со мной, членом королевского дома его страны, повергла его в безумие.

* * *

Обыкновенно я проводил часть года у моей сестры Марии на ее вилле под Ялтой.

Крым с его темными горами, увенчанными соснами, спускающимися к сапфировому морю, невероятно красив. Вереница пестро оштукатуренных вилл, окруженных цветущими садами, казалась фантастической, словно игрушечный город.

Ливадийский дворец[94], любимая резиденция императора Николая II, находившийся недалеко от Ялты, представлял собой большую виллу, построенную в итальянском стиле на месте более старой, первоначально принадлежавшей греческому эмигранту[95], которому она была подарена Екатериной Великой; первый владелец назвал дворец в честь места своего рождения.

Рядом с Ливадией стоял дом моего деда, Ореанда — большая вилла из серого камня с широким двором, обнесенным мраморными колоннами. Когда позже он сгорел дотла[96], остались стоять только эти колонны, и моя сестра Мари приказала поставить их в своем саду. Он был похож на греческий храм, достаточно гармоничный в Крыму, ибо там было еще много следов самой плодовитой расы древнего мира, а остатки греческой колонии действительно были найдены при раскопках неподалеку от ее виллы.

Я не могу даже представить себе Крым в современной новой России. При старом режиме это было место отдыха. Иногда я задаюсь вопросом, сколько из этих цветущих садов и игрушечных вилл все еще стоят, или безжалостная волна времени полностью смыла их со всем, что они представляли?

В их стенах разыгрывались трагические сцены революции, когда Крым был в руках то одной партии, то другой; охваченный ненавистью, закаленный ужасами Гражданской войны и ужасом репрессий.

На вилле моей сестры, Харакс[97], вдовствующая императрица Мария провела свои последние несчастливые недели на земле, которая была ее домом более полувека, прежде чем отправилась в изгнание на британском военном корабле.

Когда вспыхнула революция, она была в Киеве, а оттуда сумела добраться до Главного штаба армии в Могилеве, где застала императора в полном неведении о делах в Петербурге, изолированного от своей семьи и окруженного советниками, которые только что втянули его в самую роковую ошибку в его жизни — в подписание акта об отречении от престола.

Мать и сын провели вместе один день.