Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Король Эдуард приглашал меня и моего племянника (ныне короля Греции Георга), который гостил там одновременно со мной, повсюду с собой, и, если он не мог идти в ногу с нашей юношеской энергией, то поручал сэру Гарри Стонору[107] сопровождать нас. Я полагаю, бедняге пришлось пройти лечение после того, как мы уехали, потому что он буквально не спал в течение трех недель; каждый вечер были театры, балы и ужины, на которых мы настаивали.

Король Эдуард занимал видное место в моих детских привязанностях еще с тех далеких лет в Дании. Вновь увидев его среди его народа, я так хорошо понял, почему он был любим всеми, ибо он обладал тем необыкновенным личным обаянием, которое дано немногим мужчинам. Историки будущего отдадут должное его политическим качествам, его безошибочному дипломатическому чутью[108], его блестящему пониманию иностранных дел, но только те, кто знал его близко, могли оценить его доброту и чуткость, такт, благодаря которому он получил прозвище Миротворца, не только как правитель, но и как глава собственной семьи. Он всегда успокаивал бурные течения, его дипломатия основывалась не только на дальновидном уме, но и на настоящей доброте сердца. Даже его недостатки вызывали симпатию, они только делали его более человечным, более терпимым к другим людям.

Иногда он поддавался необоснованным порывам гнева. Однажды, я помню, во время обеда, за которым должен был последовать бал, он рассыпал немного шпината на безукоризненно-белом просторе своей манишки. Тотчас он вспылил, и, запустив руки в блюдо со шпинатом, размазал его по всему себе. Потом, видя, как на лицах гостей отпечаталось выражение вежливого испуга, он заразительно расхохотался:

— Ну что же, мне все равно пришлось бы переодеться, не так ли? Так что я могу позволить себе этот беспорядок!

Королева Александра обладала несомненным талантом собирать всевозможные безделушки и копить их еще долго после того, как все забывали об их происхождении. Книги, фотографии, фарфор, письма, старые программы, обрывки лент и шнурков, были свалены в кучи без разбора везде и всюду, потому что она никогда ничего не выбрасывала. Прекрасные миниатюры и георгианские табакерки занимали столики, были там фарфоровые свинки и брелоки из ирландского болотного дерева; она хранила мушку, подаренную ей в Шотландии, так же бережно, как брошь одного из индийских махараджей. Ряды фотографий полностью покрывали верхнюю часть рояля, начиная с самого конца и вплоть до пюпитра, так что использовать его по назначению было невозможно. Однажды вечером она попросила меня сыграть с ней и, казалось, почувствовала облегчение, когда я отказался, и сказала:

— Нам понадобился бы целый час, чтобы расставить все по местам.

Она умудрялась даже в путешествия брать с собой большую часть этих своих сокровищ. Королевская яхта «Виктория и Альберт» была полна ими, я помню, как однажды, когда мы попали в шторм у берегов Норвегии, она провела почти всю ночь, подбирая и раскладывая безделушки на своих столах. Не успевала она привести все в порядок с одной стороны, как яхта кренилась в противоположную сторону — и ей приходилось начинать все сначала.

Маркиз де Совераль[109], бывший португальский посланник в Великобритании и близкий друг короля Эдуарда, был на борту яхты во время этого круиза, и за ужином в тот ненастный вечер между нами сидела королева Александра. Внезапно яхта сильно наклонилась на правый борт, и она, и маркиз, и хрустальное ведерко со льдом оказались в углу.

Хотя на официальных мероприятиях никто не мог выглядеть более достойно, чем королева Александра, она была очень веселой.

Однажды, когда я гостил в Букингемском дворце, она позвала меня к себе в комнату. На кровати была разложена разнообразная коллекция мантий, платьев и шляпок всех мастей, принадлежавших королеве Виктории. Королева Александра рассматривала их, в ее глазах плясало веселье.

— Теперь, Христо, — сказала она, когда я вошел. — Ты должен надеть это платье, спуститься в комнату тети Минни и рассмешить ее.

Тетя Минни (вдовствующая императрица России)[110], гостившая в Букингемском дворце, лежала в постели с приступом люмбаго[111].

Мы выбрали платье, которое королева Виктория надевала в дни своей юности, на открытие Большой выставки в Париже во времена Наполеона III, творение из клетчатой тафты. Я втиснулся в него, надел на голову шляпку с перьями и дополнил костюм кружевным зонтиком. Одетого таким образом, королева провела меня по бесконечным коридорам мимо возмущенных слуг, пока мы не достигли комнаты императрицы, где меня торжественно объявили: «Ее Величество Королева Виктория».

К сожалению, больная так смеялась, что у нее случился рецидив!

Боюсь, что никто из нас, представителей молодого поколения, не выказал достаточного сочувствия к бедной императрице, которая действительно мучилась от болезни.

Однажды, когда она гостила в Сандрингем-Хаусе[112], она так заболела, что неделями не могла ходить, и ее возили по саду в кресле.

Однажды утром я встретил ее, когда ее медленно катили по направлению к Йорк-хаусу[113], и предложил прокатить ее. Сестра милосердия, которая сопровождала императрицу, ничего не подозревая, согласилась.

Вскоре мы оказались на вершине крутого склона, и я с сожалением должен отметить, что искушение оказалось для меня слишком большим. Одним точным толчком я отправил кресло вниз с головокружительной скоростью. Отчаянные вопли императрицы сотрясали воздух, когда она мчалась вниз, а затем на полпути ее подбросило в воздух, после чего она снова понеслась вниз. То ли страх, то ли резкие движения, которые она делала, чтобы освободиться, вылечили ее.

Когда я гостил в Сандрингеме через несколько месяцев после смерти короля Эдуарда[114], со мной произошел странный случай. Я приехал в Лондон на похороны, которые были одной из самых впечатляющих церемоний[115], когда-либо виденных мной. Восемь правящих Государей[116] следовали за гробом. Процессию длиной в несколько миль возглавлял кайзер, а за ним ехали короли во главе с моим отцом, который правил дольше всех.

Помимо грустной торжественности этого события, поскольку отец был очень привязан к покойному королю, путешествие от Вестминстерского аббатства до железнодорожной станции, где скорбящие сели на поезд в Виндзор, было для него мучительным. Лошадь, назначенная ему для езды в процессии, была либо слишком свежа, либо у нее случились судороги, так как всю дорогу она вертелась и вставала на задние ноги. Кортеж следовал по улицам полтора часа, и к тому времени мой отец, хотя и был отличным наездником, почувствовал себя дурно, и у него закружилась голова. Лошадь турецкого представителя также начала топтаться на месте вскоре после начала процессии, но этот несколько робкий всадник тотчас же спешился