За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

В который бы его заколотили.

При чем тут город мой, мое кольцо.

Он дышит, окаянный, мне в лицо.

Он шарит взглядом по моей квартире.

Такого — никогда в Москве моей

Не видели. Хоть бронзовых кровей

Терпели мы известных исполинов.

Но Чехов мой, но Маяковский мой,

Да хоть Чайковский… Летом и зимой —

Здесь пили чай с печеньем и с малиной.

Да вашу мать. Здесь никогда в окно

Друг другу не смотрели, ни давно,

Ни в наши дни паскудные, ей богу.

И вот стоит пришелец и амбал.

Охранник воплощенный. Каннибал.

Вот наконец и вышел на дорогу.

Я знаю: эта кукла ни при чем.

Когда, какою печью испечен,

Мне все равно. Я пенюсь и сутулюсь.

Каляевская, бывший террорист,

Готовься к битве. Никакой турист

Не может знать судьбу старинных улиц.

Иван Каляев, Сонечка Перо…

Ребята, все не так уж и старо.

Халтурин и Желябов не забыты.

Еще и встанут, и придут в ночи.

Еще и вставят старые ключи

В наручники, что все еще не сбиты.

Раскольникова грозное лицо

Подсветит нам Садовое кольцо,

Топор еще взлетит на автомате.

И Чонкин воцарится во Кремле.

И станет миру-мир на всей Земле.

Такая вот баллада о солдате.

Михаил Долоко

Майка легко воспламеняющаяся

* * *

Знаете, что меня больше всего поразило <при знакомстве с Войновичем>? Понятно, что я сопляк в сравнении с ним. Я понимал, что когда мы познакомимся, это не будет пафосно, потому что он человек умный, человек талантливый, а люди талантливые и умные всегда просты, это я знаю, это я как раз предполагал. Для меня не было неожиданностью, что он простой, что он совершенно без звездности. А то, что меня, знаете, «тряхануло», когда я его впервые увидел, — глаза мальчика, молодого человека. <Возникло ощущение> внешнего несоответствия: видно, что человек не молод, а глаза абсолютно подростковые, и при этом мне даже показалось, что они такие игривые, посматривающие на женщин. Вот это было совершенно удивительно — такая молодость в глазах.

Помню, как мы сидели у меня в кабинете, что-то обсуждали, как всегда. Не спорили о политике — у нас был один взгляд на происходящее в стране, поэтому не было споров, а был обмен мнениями: чем это все закончится. И что меня еще поразило, это что я настолько моложе его, но он был оптимистичнее меня в своих прогнозах. Это потрясающее качество.

Помните, был его юбилей в ЦДЛ, на котором мы работали отрывочек из спектакля[3]: естественно, мы виделись, естественно, мы болтали за кулисами. Я еще ему сказал: Владимир Николаевич, ну вы же понимаете, что вы уже — всё, что вы — в Истории? А он отшучивался: это свойство абсолютно нормальных и гениальных людей. А через небольшое время он ушел <навсегда>. Хотя когда я с ним общался, у меня было ощущение, что этот человек проживет минимум до ста лет: такая в нем была внутренняя энергия, живость ума.

У нас в театре[4] традиция: каждый год мы отмечаем День театра, приходят гости из других театров — артисты, режиссеры. И, естественно, мы пригласили Владимира Николаевича. Я был уверен, что он не придет: думал, что человек он занятой — известная личность, мирового масштаба. А он пришел с большой компанией — с женой, естественно, и еще с большой компанией людей. А на сцене — капустник, ведь это День театра, шутки, подколки, выпивание. И он остался дольше многих других. Конечно, я его поприветствовал со сцены, и, конечно, весь зал стоя ему аплодировал. Это было искренне, это та часть жизни театра, когда ты гордишься тем, что общаешься с живым классиком, и при этом общение абсолютно на равных. Не все, только большие художники на это способны.

Мирзоев[5] своеобразно построил спектакль «Трибунал». И, конечно, Владимир Николаевич это видел совсем по-другому — как поставить спектакль. Но! Владимир Николаевич совершенно не вмешивался в театральный процесс, никогда, — при том, что я видел, что ему что-то не нравится. И это признак высокой культуры, не все большие художники на это способны — четко разграничивать драматургию и театр, и взгляд режиссера. А он — я это видел сам — взял свою волю в кулак и, наверное, внутри сам себе сказал: «Володя, не лезь, это взгляд режиссера, с которым ты, может быть, и не согласен, но он имеет на это право». И это, конечно, демонстрируем масштаб его личности. Вот эти, пожалуй, такие запоминающиеся вещи.

Мирзоев решил ставить пьесу «Трибунал», потому что понимал, что в государственном театре она точно сейчас не пойдет, никто ее сейчас не даст поставить: вернулись времена цензуры, и Владимир Владимирович Мирзоев понимал, что это надо сделать частным независимым проектом, только таким образом. И когда он только начал произносить фразу о том, что хочет поставить пьесу Войновича, я сразу сказал — «да». Потому что это определенного уровня литература, это определенного уровня драматургия, поэтому именно сразу — «да».

Он в деяниях власти видел всегда смешное: у него был стеб настоящего русского интеллигента. И громадная личностная порода. Таким людям хочется подражать.

Естественно, было много переделано, сделано современно, рассказано сегодняшним театральным языком. И мне казалось, что нас достаточно быстро закроют. Более того, мне рассказывали люди, которые сидели в зале на премьерных спектаклях, что они оглядывались и думали: сейчас нас всех повяжут, или через полчаса, или на выходе, или просто всех снимут на видеокамеры, а потом ко всем придут ночью. К чему я