За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

ведут персонажи в его романе-антиутопии «Москва 2042», когда один персонаж спрашивает другого: «Кто самый лучший писатель?» А тот отвечает: «Если я скажу, что я, будет нескромно, а если скажу, что не я, — будет неправда». Но если всерьез: литература — не скачки на ипподроме, а, скорее, огород, где у тебя своя грядка, и на этой грядке писатель, если он настоящий, выращивает такие овощи, какие, кроме него, никто другой вырастить не может. Любой писатель неповторим, и никто за него не напишет того, что должен написать он.

Из-за «Чонкина» Войнович в 1980 году лишился советского гражданства и вынужден был покинуть родину. Сегодня «Чонкин» переведен на 35 языков.

…Когда Войнович собрался в Москву, родные не поддерживали его, считали, что ничего из него не выйдет. Действительно, в Москве у него не было ни друзей, ни работы, ни денег — ни кола ни двора. Пробовал устроиться на работу, прописки не было: «Без работы нет прописки», а без прописки — работы… Тогда было строго: иногородних не прописывали. Но путь в столицу — нормальный путь любого талантливого провинциала. А Войнович, как потом стало понятно, — самородок. Он добился своего, став знаменитым писателем, добился всего сам. Его книги, хоть и очень разные, словно объединены завораживающим биением жизни. «Писательство, — по мнению Войновича, — это тот род занятия (может быть, даже единственный), для успеха в котором жизненный опыт совершенно необходим». Песню на стихи Войновича «Я верю, друзья, караваны ракет / Помчат нас вперёд от звезды до звезды» после возвращения Юрия Гагарина из космоса пела вся страна. Как сочинитель песен на радио Войнович сразу стал угоден властям, включая Хрущёва, который даже «пропел» с трибуны Мавзолея его «Гимн космонавтов». Но от репутации поэта-песенника Войнович отказался… «Поэзия более лёгкий жанр, чем проза, — скажет он потом, — это как плыть по реке: здесь берег, там бакены… Есть ориентиры (строфы, размеры), а проза — это безбрежный океан, хоть туда поворачивай, хоть сюда».

Есть у писателя книга «Замысел». Искренняя, откровенная, она не вписывается ни в какой жанр: это отчасти роман, отчасти — мемуары. Она о смысле жизни, о Замысле и замыслах, о том, зачем писатель взялся за своё дело, что и кому хотел сказать и доказать. Войнович называет эту свою миссию «попыткой объяснить себе себя и себя — другим, и других — себе»… Согласитесь, не есть ли это то, с чем мало кто справился в литературе?!

«Моё прошлое… стоит только чуть-чуть напрячься — и вот она, вся моя жизнь, где я вижу себя одновременно и маленьким мальчиком Вовой, и пожилым дядей, которого зовут по имени-отчеству, и ремесленником, и солдатом, и пастушонком, и рабочим, и сочинителем, и диссидентом, и эмигрантом, и себя разного в разных местах, где жил — от Душанбе и Ходжента до Мюнхена и Вашингтона. Всего этого не изобразить никаким искусством».

«Кто бы ни стоял за нашим созданием, трудно не увидеть, что каждый человек несёт в себе некий Замысел, вложенный в него и составленный в виде загадки. Ключа к загадке нет, но есть разбросанные там и сям туманные намёки на то, что она существует и при некотором усилии поддаётся разгадке, хотя бы приблизительной».

«Я считаю, что основа Высшего замысла в том, что всякая человеческая жизнь самоценна, независимо от её практических результатов. И к моей жизни это относится тоже».

— Насколько важны для писателя его национальные корни?

— Ни насколько. Важны страна, среда, язык и культура, среди которых он вырос… У Булата Окуджавы отец был грузин, мать — армянка, а сам он, не зная хорошо никакого языка, кроме русского, считал себя по национальности москвичом. При этом он, конечно, был русским писателем. Единственным критерием может быть только самоидентификация. Кем себя чувствуешь, тот ты и есть. А формально национальность в нормальных странах совпадает с гражданством. Обладатель немецкого паспорта, будь он по рождению кем угодно, считается немцем. А гражданин Франции — французом. Я как-то рассказывал, что сотрудницу «Голоса Америки» Зору Сафир, работавшую гидом на выставке в Москве, посетитель спросил, американка ли она. Ответ был утвердительным. Спрашивавший попробовал уточнить: «Чистая американка?». «Да, как будто сегодня душ принимала», — улыбнулась она. Человек, не оценив иронии, продолжал допытываться: «Чистокровная?». На что получил ответ: «У нас в Америке чистокровными бывают только собаки и лошади». Это утверждение применимо и к России. Мой отец-русский сербского происхождения, мать — еврейка. Мне в 1980 году в Германии сделали операцию на сердце, во время которой перелили всю кровь. Так что теперь во мне течет немецкая, а скорее всего, турецкая кровь, поскольку турки — основные доноры в Германии. У них денег мало, а крови много, вот они ее и сдают. Мои предки по отцовской линии, имея одни и те же корни, были сербскими дворянами, венецианскими дожами, австрийскими военачальниками и русскими адмиралами. Два Войновича — Марко и Йован — при Екатерине командовали, один — Черноморским флотом, другой — эскадрой. Писатель Иво Войнович был классиком сербохорватской литературы, а Петр Войнович — австрийским писателем. А еще был австрийский генерал во время Первой мировой войны, он упоминается в «Похождениях Швейка». Вообще, что такое национальность, никто толком не знает, потому человек должен признаваться тем, кем он сам себя ощущает. В связи с объединением Европы давно уже пропагандируется идея ввести новую национальность — европеец. Это бы мне подошло.

В нашу эпоху подмены понятий, когда рыночный успех стал синонимом художественного, Войнович напоминает нам, что ещё существует гамбургский счёт.

— Что такое интеллигенция сегодня?

— На мой взгляд, интеллигенты — это хорошо воспитанные бедные люди. Те, кто за небольшую зарплату, почти задаром, учат, лечат, работают в библиотеке, музее… Может, это слишком категорично, но если человек становится богатым, он перестаёт быть интеллигентом. Интеллигентность требует самоотверженности. Доктор Гааз — пример из русской истории. Он был главным врачом московских тюрем, посвятившим свою жизнь облегчению участи заключённых. Все его сбережения ушли на благотворительность, и он умер в нищете.

Но вернёмся к «Чонкину», ставшему, несомненно, новой русской классикой. Первое издание романа вышло еще в начале 80-х годов в подпольном издательстве «Солидарность». Тогда никакой презентации, конечно, быть не могло. Но именно то издание Владимиру Николаевичу дороже многих других.

— «Чонкин». Откуда он такой?

— Из деревни, конечно. Он, действительно, простодушен, а кажется дурачком, потому что не понимает мелких людских хитростей. Мне очень удобно, легко с ним: от имени Чонкина могу говорить, что хочу.

— Как появился ваш «Чонкин»?

— Постепенно.