Танец большого секрета - Алина Цебро

пастель — слева, яркие — справа, будто радуга, прирученная к порядку. Юбки, кофточки, какие-то сумки.— Фото на стене — Грейс с мамой, с отцом, со всеми, с Оливией, с кем-то ещё, даже не знаю этих людей. Везде улыбка до ушей, и она такая, словно девушка ещё верит в добро.— Аромат — ваниль, жасмин, свежесть лимона.

Я сидел на кровате, спиной к окну, и анализировал, как всегда. Психолог привык видеть не вещи — а истории, спрятанные в них. Грейс — не просто «милая девушка». Она — мечта отцов: умная, послушная, талантливая, безопасная. Она — правильный выбор для Рида, который в точности такой же, но только если смотрть наизнанку. Он безопасный, но с ноткой опасности. Он умный, но часто любит делать вид, что не понимает. Он послушный, но только когда ему лично это надо.

Они похожи. И непохожи одновременно.

Именно поэтому Оливия здесь — как пожар в библиотеке.

Она сидела в кресле напротив — в коротких шортах, в моей футболке (да, она украла и её), босиком, с ногами, закинутыми на подлокотник. В руке — мороженое, которое она без конца облизывала, беся и распыляя меня всё больше. А в глазах полное безразличие, отстранённость. Её не интересует то, что мы говорим, потому что она давно для себя всё решила. И, боюсь, что знаю свою Бестию на все сто. Она решила согласиться на брак, чтобы от неё отвалили.

— У нас осталось всего два дня, что будем делать? — Рид посмотрел на меня и выгнул бровь, чуть опуская голову. Излюбленный жест, который я, сам того не желая, часто копирую.

— Я думаю, что тебе надо вернуться домой, — Оливия подаёт голос, впервые за все десять минут, но так и не оборачивается, чтобы посмотреть на нас, продолжая поедать мороженое. — Надо сказать, что мы согласимся. Будем иногда сидеть на семейных сборах, делать вид, что улыбается друг другу словно хотим сорвать друг с друга одежду, как будто вместе.

— И, более подходящего решения нет?

Я знаю, что нет, но я так же знаю, что все десять минут, которые мы проговорили для неё ничего не значили. Можно было войти в дом с ноги, и сразу высказать свои мысли. Это было бы в духе рыжулика. И мы бы уже ехали домой заниматься куда более важными вещами, для нас двоих.

— А есть? — Оливия наконец-то перевела свой взгляд на меня, потом резко на Грейс, где задержалась чуть дольше. — Ну, подумайте, чтобы Рид не сделал, его отец в любом случае сильнее. Он заберёт Милли, и ты, — она показывает на Рида, переводя на него взгляд последним. — Не сможешь с ней видеться. А так, если сделаем вид что согласны, они от нас отстанут. Будем жить как жили.

Хорошо сказано, а главное...она права.

— Грустно, но она права, — Грейс подаёт голос, очень мягко и нежно, пытаясь выдавить из себя эти слова.

— А моя девочка фишку сразу уловила.

В голосе Лив слышу небольшую фальшь. Она переживает сильнее, чем показывает.

Видимо, когда переживания слишком сильно её задевают, Оливия набрасывается на еду. Надо запомнить.

На этом и порешали, когда моя Лив показала большим пальцем вверх, как будто "классная идея, чуваки, кто придумал?", я встал и направился к выходу.

А мой пожар пошёл вслед за мной.

Глава 20 "Ключ от мира смертей"

Оливия

Мы вернулись в его дом — не как любовники, не как союзники, не как друзья, а как два человека, между которыми уже лежит пропасть, которую никто не видит, кроме меня. И я не знаю обидно мне, или всё равно, потому что чувства постоянно притупляются, меняются, за ними не угнаться. Меня учили ничего не ощущать и никак не реагировать.

Но с Райаном, я словно снова обрела этот маленький огонёк в груди, который возрастает всё больше и больше, и больше, и больше. И не гаснет.

Воспоминание

Мне было девять, когда отец впервые повёл меня в подвал. Не в гостиную. Не в сад. В подвал. Там, где стены не слышат криков, а бетон впитывает кровь, как губка. Я и не знала, что у нас он есть, до того времени.

— Смотри, — сказал он, посадив меня на стул посреди комнаты. — Это — урок.

Передо мной стояли двое его людей. И один — на коленях. Связанный, в рваной рубашке, с кровью на губах.

— Он украл, — сказал отец. — Украл очень крупную сумму у своей семьи.

Папа посмотрел на меня, словно ожидал, что я признаюсь, что так всё и было. Как будто я должна была знать, что так и произошло, что это его вина. Как будто ожидая чего-то от меня. — Семья — святое. Кто трогает семью — теряет всё. Даже жизнь.

Один из людей ударил коленом в живот. Тот, на коленях, закричал. Я зажмурилась. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мне стало страшно, затошнило, я не понимала почему присутствую тут, зачем мне это, я хотела уйти и играть в мячик, покататься на горке или поиграть с друзьями. Я хотела уйти. Уйти. УЙТИ.

— Не закрывай глаза, — приказал отец. — Ты должна видеть.

Они били его. Кулаками, ногами. Каждый удар — как хлопок по мокрому белью. Каждый стон — как нож в тишине. Я смотрела, иначе не могла. Отец сказал смотреть. Но я хотела закричать, и я кричала, но внутри, горя в этом огне. Я плакала. Слёзы — горячие, как стыд. Мне нечего стыдиться, но я стыжусь, как будто сама лично порчу жизнь человеку, который сделал что-то не то. Он заслуживает такого? Правда заслуживает?

— Почему ты плачешь? — спросил отец.

— Он… страдает…

— Страдание — цена предательства, — ответил он. — Запомни это.

На следующей неделе — снова подвал. Новый человек. Новое «преступление». Я снова плакала, но тихо, чтобы меня не наказали так же, как его.

Ещё через месяц — снова. Я не отводила взгляд. Не дышала глубже. Не шевелилась.

К двенадцати годам я уже не чувствовала. Крики — как шум дождя. Кровь — как краска на полу. Смерть — как сон, из которого не просыпаются.

При мне их никогда не убивали, только избивали. Но сегодня — убили. И я даже не шелохнулась.

Отец одобрительно кивал:

— Хорошая девочка.

— Я не девочка, — отвечала я.

— Нет, — соглашался он. — Ты — Вейн.

Так ли это хорошо? Быть Вейн? Я перестала быть ребёнком. Потому что в нашем мире

сердце — роскошь, а слёзы —