Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

— Так и не будь домашней гусыней, с чего ты вообще решила, что домашняя гусыня? Потому что сама купила себе дом? Мы с тобой с одних улиц начинали, Джавин, я это помню, это ты не дала мне на улице и остаться! Слушай, Джавин, домашней гусыне не разбить небесную твердь, но дикие, горные гуси летают выше всех на свете птиц. Поэтому вспомни про то, что нет у тебя никаких корней, и хватит уже придумывать себе твердь там, где только небо и возможности, ясно? — Патрик тяжело дышал, сжимал кулаки в своей внезапной вспышке гнева.

Опомнившись, он протер вспотевший лоб рукой.

— Тебе не обязательно выбирать себе мужика, — грубовато сказал он, — но если уж хочешь кого-то выбрать, не стесняйся ткнуть в него пальцем, понятно? Мы тупые, в нас пока не ткнуть, мы не поймем.

— Пошли, — вздохнула Джавин, — разберусь без сопливых. Тц! Раздавался тут советов...

— Я счастливый семьянин, с высоты своего опыта...

— Ага-ага, — отмахнулась Джавин, — опыта. А кто вас с Майрой свел?

— Так я ж и говорю. С высоты своего опыта я уже понял, что мы тупые. Намеков не понимаем. Ты его долго не маринуй, а то совсем усохнет, а?

— Тц!

Джавин отмахнулась.

Но больше спорить не стала.

В конце концов Патрик своим длинным острым носом всегда безошибочно чуял, где самые вкусные яблоки.

14.10 Херк и Чайду 7: У меня нет психического заболевания, я просто сумасшедший

Херк поступила как храбрая женщина, которая полностью отвечает за свои поступки: сутки она просто не выходила из своих комнат.

Не то чтобы это было сложно. Предлог для такого поведения у нее был просто шикарный. У нее очень болела от выпитого голова, ее тошнило, стоило ей слегка приподняться с кровати. Переезд в подготовленный для нее мэром дом пришлось отложить, после того как она, усилием воли встав и даже почти одевшись, резко позеленела и минут десять позорилась перед горничной в очень вовремя подставленное опытной женщиной ведерко для зонтиков.

После этого она решительно выгнала всех из комнаты и вернулась в кровать с холодным компрессом на голове, который раз в пару часов приходила менять младшая горничная, маленькая серьезная дварфка с не по-гномьи тихими шагами и аккуратно заплетенной в две симпатичные косички пшеничной бородой.

Девушка совсем юная, почти еще девочка, она с беспокойством смотрела на то, как Херк выворачивает в тазик. К третьему подходу она нахмурила густые брови и не удержалась, спросила, прямолинейная, как все дварфы:

— Миледи, неужели вы в тягости?

И вдруг смешалась, испугалась, отступила. Похоже, Херк не смогла скрыть, какой невероятный энтузиазм вызывает у нее это предположение.

В первые годы ее брака ее постоянно спрашивали об этом. Спрашивали сестры герцога. Спрашивали жены из избранного круга знатных дам, приближенных к королю, в котором Херк надлежало вращаться.

Только лекарь не спрашивал.

Мудрый старик, он отлично знал, что живот женщине не надувает ветром и умел молчать, когда в ситуации ничем не мог помочь его медицинский совет.

И с каждым годом после короткого «нет» Херк видела в лицах окружающих все больше осуждения. Как будто она породистая племенная кобыла, за которую отвалили уйму денег, но которая все простаивает в стойле, не принося хозяину ожидаемого дохода.

Как будто это только ее вина.

— Нет. — резко ответила Херк этой девчонке, которая, наверное, и вовсе не сможет понять: как это, от такого прекрасного мужа — и не в тягости!

— Ох, ну и слава бо… — девушка осеклась, поспешно отвернулась, — простите меня, дуру подземную, я не должна была так говорить…

— Не должна была, — вздохнула Херк, с сомнением принимая от юной горничной кружку с водой, — почему же сказала?

— Так ежели поначалу так тяжело, так разве ж вы переживете? Вы маленькая, миледи, я так рассуждаю, плод выйдет крупный. Не иначе как по живому резать придется. Страшно… А вы хорошая хозяйка, миледи. И за юным господином смотрите, и за хозяйством. Герцогу-то что? Он раньше как ускачет на свои дальние границы, так и вовсе забудет приказать замок протопить. А вы как уезжали обо всем позаботились, людей оставили: вы уйдете, мы как сироты без вашего пригляда будем.

— Какая… сладкая лесть, — сказала Херк и снова склонилась над тазиком, вода в ней удерживаться отказалась, — сделаем вид, что я ничего сегодня не слышала. Почему вообще сегодня ты мне прислуживаешь, а не кто-то из старших?

— Старшие заняты переездом, миледи. А еще… — дварфка понизила голос, — госпожа главная горничная сама сказала, что следит за перевозом платьев, а на самом деле пошла на почту давать письмо.

— Какое письмо?

— Так про… — дворфка оглянулась по сторонам, будто кто-то мог притаиться в углу.

Быстро посеменила к двери, резко ее распахнула, осмотрела коридор, закрыла и живо вернулась к кровати. Приподнялась на цыпочки, чтобы приблизить губы к самому уху Херк.

— Так про гувернера, господина Чайду. Вас охрана вчера искала-искала, с ног сбились, в пивнушке осели, пена бестолковая, найти не смогли. А господин Чайду вас в гостиницу на руках принес… Вот и пишет злыдня на вас писульки всем, кто купит, что у вас с господином Чайду шашни!..

— Что, прямо так и пишет? «У герцогини шашни»? — развеселилась Херк, — Ну и пусть ее!.. Куда лучше, чем когда у герцогини шашней нет, согласна… Как тебя?

— Има…

— Има? Согласна, Има? Если у герцогини шашней нет, то это с герцогиней что-то не в порядке, а?

Дворфка нахмурилась и сказала строго:

— Если у герцогини шашни, то что-то не в порядке с герцогом!

Херк рассмеялась.

— Вижу, ты умеешь выбирать стороны потеплее, девочка из подземелья.

Има совсем уж насупилась.

— Просто вы мне нравитесь, миледи. А вот милорд Дарифэйнэ нет.

— Странная ты. Я думала, милорд Дарифэйнэ нравится всем женщинам без исключения. Юные девушки по нему с ума сходят.

Даже саму Херк с первого взгляда на него бросило в жар. Герцог Дарифэйнэ был невероятно, почти по-эльфийски красивый человек. Когда Херк впервые увидела будущего мужа, ему едва сравнялось тридцать. Белое лицо, будто вырезанное из самого лучшего на свете мрамора твердой рукой гениального скульптора и раскрашенное величайшим художником: глубоко посаженные