Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

В XIX веке академический балет сформировал образ бесплотной женщины – феи, нимфы, ангела. Корсет вытягивал тело в вертикаль, пачки скрывали реальные формы, пуанты поднимали над землей, маскируя усилие, боль и контроль. Женское тело училось быть красивым в страдании: балерина становилась символом воздушной, эфемерной, пассивной женственности. Этот образ закреплял патриархальный идеал: женщина как прекрасный, но безгласный объект желания. По этой причине сложился стереотип о балеринах как о женщинах, которые сочетали в себе доступность и недосягаемость, привлекая внимание состоятельных покровителей.

И вот появилась Айседора Дункан, танцовщица, которая бросила вызов привычному балету. Ее отказ от пуантов и корсета был радикальной реконструкцией женского танцующего тела. Она отвергла балетную жесткую дисциплину и изолированные движения, считая их противоестественными и вредными. Дункан освободила стопу, грудную клетку, живот, шею – части, ранее почти исключенные из выразительной пластики балета. Вдохновленная Античностью, она танцевала босиком в легком хитоне, стремясь выразить природную энергию. Вместо балетной дисциплины и изоляции движений – свободная пластика, основанная на дыхании, чередовании напряжения и расслабления, на опоре всей стопы о землю. Центром тела она считала солнечное сплетение, откуда исходил импульс движения[54]. Если балерина украшала сцену, Дункан превращала танец в личное телесное высказывание.

Эта революция позволила женщинам заново почувствовать свое тело – живое, чувственное, подвижное – и обрести удовольствие от свободного движения. Танец стал языком эмоций. Даже если вы не слышали о Дункан, ее влияние видно в поп-культуре: от танцев Мадонны и Бейонсе, где тело выражает силу и сексуальность, до коротких спонтанных танцев в TikTok.

Их объединяет главное: танец стал формой удовольствия и самовыражения, без академической выучки. Наследие Дункан – это право женщины на радость от движения собственного тела.

Пляж: радость расслабленного тела

С приходом весны каждый год начинается неизбежная бомбардировка СМИ, призывающих женщин начать работать над своими пляжными телами. Вопрос «А вы готовы к лету?» обращен к миллионам женщин по всему миру, собирающихся садиться на диеты и идти в спортзалы (и не готовых к расстройствам пищевого поведения, которые идут рука об руку с такими проектами) ради того, чтобы тело выглядело привлекательно на пляжах.

Пляж давно стал ареной демонстрации тела и отношения к нему. Однако чуть более века назад пляжная культура для женщин практически отсутствовала: плавать им запрещали, страх воды был следствием социальных ограничений и отсутствия навыков.

Представьте ситуацию: в начале ХХ века женщины буквально боялись плавать – не потому что не хотели, а потому что не умели! И в 1904 году случилась трагедия, которая изменила отношение к плаванию. Пароход General Slocum затонул, и почти тысяча человек, в основном женщин и детей, погибла[55]. Причина чудовищна – женщины просто не умели плавать и, по сообщениям, предпочитали сгореть на борту, чем рискнуть утонуть в водах, причем неглубоких. Любой современный ребенок, не говоря уже о женщине, в подобной ситуации выжил бы[56]. Эта трагическая история вызвала общественный резонанс: если женщины не плавают, то как же тогда их дети научатся? В ответ на это началась настоящая революция – появились кампании, призывающие женщин массово бросить вызов устаревшим гендерным нормам. Рекламы с вопросом «Кто научит меня плавать?» трогали до глубины души, апеллируя к материнскому инстинкту. Это способствовало развитию пляжной культуры, зародившейся в конце XIX века с эстетикой легкости тела. Но как плавать дамам, которым было запрещено обнажать даже самую малость своего тела? В XIX веке женщины носили платья, закрывающие все тело, и переодевались в так называемых передвижных купальных кабинках. Они переодевались в этих кабинках на колесах, которые затем завозились в воду мужчинами или лошадьми, позволяя женщинам уплыть и скрыться из виду.

В начале XX века появились спортивные трикотажные купальники – сначала темных тонов, скрывающие фигуру, затем светлые с полосками, маскирующие тело. Купальники постепенно становились все более открытыми: оголялись голени, колени, появлялись вырезы на груди и короткие рукава. После Первой мировой войны женщины предпочитали слитные купальники, мужчины – плавки. Тело все больше обнажалось, менялось отношение к нему: оно перестало быть скрытым, став центром внимания и желания. Если раньше белая кожа аристократок считалась признаком статуса, а загар – признаком работы на улице, то теперь загар стал символом отпуска, здоровья и красоты, отражая активный и свободный образ жизни. В 1920–1930-х годах пляж превратился в место изобретения нового тела – подвижного, загорелого, свободного[57]. Появилась ценность ничегонеделания – возможность расслабиться и отдаться солнечным лучам, что отражало становление нового образа жизни с приоритетом личного времени, желанного всеми социальными слоями. Раньше отдых и уход за собой были роскошью из-за жестких норм и экономических условий, но индустриализация, улучшение труда и оплачиваемые отпуска создали пространство для заботы о теле.

Как никогда ранее, массово развивалась идея заботы о теле – появляются кремы для загара, уходовые средства. Идея побаловать себя и свою кожу проросла в нас во многом благодаря развитию пляжной культуры, которая учила наслаждаться бездельем.

С развитием пляжной культуры возникла ирония: пляж учил расслабляться и наслаждаться бездельем, но одновременно запускал режим жестких норм телесности. Открытость тела вызывала вуайеристское сравнение, давление соответствовать идеалам худобы и стройности. Чем больше тело освобождалось от одежды, тем строже оценивалось: появлялись тревоги из-за пигментных пятен, дряблости кожи, веса, форм и целлюлита. Пляж стал местом, где тело оценивают: оно стало объектом постоянного внутреннего недовольства, тревожного диалога между «как есть» и «как должно быть». Открытость обнажила тело, а также его новую уязвимость – теперь нужно соответствовать параметрам. Не зря на конкурсах красоты этап в купальниках стал обязательным, потому что он легитимировал вуайеристский взгляд – официально и публично разрешая рассматривать чужое обнаженное тело, изучая его до мельчайших деталей. Женщины на конкурсах превращались в визуальные стандарты, с которыми другие женщины неизбежно начинали себя сравнивать. Мужская аудитория, наблюдая за девушками на сцене, бессознательно стала усваивать узкий канон нормативной красоты (стройность, определенные пропорции, гладкость кожи и т. д.) и ожидать его в реальной жизни. Женщины же, в свою очередь, глядя на эти идеализированные тела, ощущали давление: раз тело оценивается публично, значит, и их тоже могут оценивать. Это запускает внутренний диалог, тревожность и хроническое недовольство собой – особенно если тело не совпадает с каноном. Так формируется замкнутый круг, выгодный для индустрии красоты: визуальные стандарты – мужское ожидание – женская тревога – исправление тела.

Индустрия готова была прийти на помощь женщинам, недовольным своими весом, кожей, волосами. В это время остро встал вопрос пигментных пятен и веснушек, проблемой стала дряблая кожа, тело слишком толстое или костлявое, кривые ноги, широкие бедра, обвисшая грудь, слишком большая и слишком маленькая. В 1970-е годы придет еще проблема откуда не ждали – целлюлит[58]. Уже