Злато Светозара - Аисс Виал

Лагоде срамно за сестру старшую стало! И хоть не скоро еще доведётся ей самой в пляс пускаться, но и подпевать Власте она не стала. Обещалась Лагодка вместе с Веселиною потешить хозяев, как только сестра младшáя переведёт дух опосля дороги.

В плясках соперницею Власте лишь Олянка выступила, она пару Гордею и составила в сей вечор. Только Олянка, видно было, и веселилась искренне во пиру. Одно девчушку омрачало — странное поведение отца Огнеслава.

И немудрено: Огнеслав хмеля ладно хлебнул, оттого всякого обидеть мог, оттого нет ему и узды во всех делах сегóденных, оттого последним и пиршествовал. Невдомёк Огнеславу стало: и отчего это всех сон ранний сманил? Чарку крайнюю ему опрокидывать помогал один Идан Безродный.

Неказистый, безусый (с куцей порослью на лице), глазёнки плутоватые всё бегают, ни на кого прямо никогда и не смотрят.

— Огнеслав, светлый мой князь, северяне у заставы тень ищут, — как бы между прочим запел скрипучим голосом Идан. — Дозорные мои докладывают, в деревеньку Белокаменку нос казали, брáшном беззазорно угощались.

И молчать.

— Завтра же разгоню, бесово семя! — загремел вящий князь.

— Стоит ли свою силушку на них тратить⁈ Когда гостьи в чертогах одна другой краше…

Огнеслав бровью повёл, договаривай, мол.

— Гордей Милорадович — брат ваш преданный, не раз доказывал — не в тягость ему такую рать прогнать, юнцов поупражнять.

— Не станет он первым нападать, даже коли умолять стану!

— А вы и не просите… вам и приказы не в стыд раздавать…

— А егдá[9] норов выкажет?

— Приврать на благо спасовской земли не во вред… Белокаменку, дескать, подожгли ироды с севера!

— Дак прибудет туда Гордей, неправда откроется!

— Какая неправда? — лукаво запел Безродный, а глазки всё бегают.

Огнеслав притих: взвешивать стал слова коварные Идана. Подумаешь, одна деревенька! На кону такая возможность кладовые пополнить! Драгими украшениями побаловать гостью Властушку Светозаровну! Надóлго зарубить желание нéдругов казать нос в свою сторонушку! Гордей сам же засим благодарить будет!

— ПОЙДЁМ, Гордею наказывать стану! — громыхнул Огнеслав, но увидев, как Идан намеренно с места не трогается, замямлил: — А и верно, сам с ним говорить буду! Князь я или не князь⁈ — сам себя в конце концов подбодрил всё же князь осовелый[10] .

Тем временем Белояр прощался с Гордеем у покоев его. По воли вящего князя Багрееву в чертогах спасовского терема сроду стелено не было. Сталось так, ему и за столом пиршественным место завсегда отведено было у чёрта на рогах, поодаль от Огнеслава. Каждый раз возвращался из княжьего дворца Белояр с опущенной головою в избу своей матери — некогда тайной возлюбленной седого Милорада — Цветаве. СВОЙ кров, как и Гордей, он имел лишь в Ненаглядово.

Холоп, прислужник Гордея, возвестить поторопился меньших единокровных братьев о том, что Огнеслав надумал перед сном жаловать к единственно признаваемому сроднику.

Белояру пришлось откланяться, в глазах его тревога залегла, не скрыл он её от Гордея. Чуяло его сердце, не к добру Огнеслав в час ночной разговоры весть замыслил!

Да Гордей и сам той же мысли предался. С челом думным так и остался у дверей ждать Огнеслава.

— Гордей! Вижу, равно как и я не спишь! Стало быть, и твои лазутчики не прохлаждаются! Верно, о Белокаменке слышал ужо⁉ — слукавил Огнеслав.

Гордей поперву диву волю дал — бровь изогнул.

— О Белокаменке? Слышал токмо — северяне гостем делом в неё захаживали, честны́м промыслом не гнушались — торг вели…

— Честны́м промыслом, говоришь? А пепелище ныне на месте деревни сей — никак тоже честнóй их промысел⁈

Глаза Гордея вспыхнули гневным огнём.

— Стыдно мне, брат, доднесь не знать сией скорби… коли, лжедоносом тебя не смутили криводушные[11] ! — всё ещё не верил Гордей в эдакое лиходейство.

— А ты САМ И ПРОВЕРЬ! Мне донесёшь, кто криводушничать удумал злостно так! А коли ПРАВДА горькой окажется — секи иродов! ОБОРОНЯТЬ СЕВЕР — время настало! А там и Я за меч ухвачусь! Коня к северной заставе не одного загоню!

* * *

Прислуживать на ночь Лагоде Вышенега приказала юной Усладе, внебрачной дочери Огнеслава. Не стала Лада отказываться от её помощи, и наказ дала отвар принести из трав, что Оляна ей раздобыла загодя. Примочками из этого отвара Лагодка боль ноги своей израненной приглушила, да заразу всякую отогнала.

Услада обмолвилась, что с Яринкой столкнулась в стряпущей[12] , та спрашивала чай из мяты. Не спалось Веселине Светозаровне.

Лада встревожилась ещё пуще за сестру свою меньшую, приметила она неладное в Весёле уже во пиру. И тогда-то решила, как почивать отправятся, выведать у Веселинки, что смутило её дух завсегда задорный, живой.

Как отослала Лагода Усладу восвояси, отправилась пошептаться к Веселине, наконец пожелать ей сладких снов.

— Весёла, почему маешься, не спишь? Не хворать ли удумала?

Лада, всё также прихрамывая, прошлась по сестриной опочивальне. Встала у постели Весёлы и приложила ко лбу сестры тыльную сторону ладони. Жáра, вроде как, нет.

— Ладушка, я домой хочу воротиться! — всплакнула внезапу Веселина.

— Ш-ш-ш! Меня подбадривала дорогою сюда, сама — сырость разводить! — ласково отругала Ладка, отсылая Яринку разыскать успокаивающий настой из ромашки, да так, чтобы шуму средь хозяев не смела поднимать. Яринка кивнула головою и скрылась с глаз долой.

— Лада, прости мне моё слабодушие, но я не смогу выйти за Огнеслава! Боюсь я его!

— Дак КТО Ж тебя за него неволит идти? Поняла я ещё в Доброграде, приглянулся тебе Гордей…

— ДА Я ЕМУ НЕ ПРИГЛЯНУЛАСЬ! — в сердцах выпалила Весёла. — Что ж я каменная, узреть не могу, кто ему по нраву? Улыбается мне, спору нет, приветливо, а на тебя украдкой взгляды зачарованные роняет…

— Ошибаешься ты, — опустила вдруг глаза Лагода.

— Да я уж смирилась, отлегло… Хоть и по нраву мне Гордей Милорадович, да, на счастье, не успела я прикипеть к нему сердцем… Знаю лишь одно, что если выбирать пришлось бы мне меж братьев, его бы не задумываясь выбрала в мужья! ТЕБЯ только не могу понять! Огнеславу в глаза пыль бросаешь, а как воротится он от тебя, очи проклёны так и сыплют на его голову. Гордея, как змея, всечасно жалишь, да втайне яд свой размениваешь на жалость!

— Ох, Весёла! Нелегко мне! Знаю: сама не своя я стала! Невдомёк тебе, яко