Кавказ. Не чужая жена - Галина Колоскова

сказать, что всё закончено с той женой, что мы теперь навсегда вместе? Качаю головой. Кого я обманываю? Не его машина. Я узнаю любой звук его автомобиля. Шагаю за ворота, в надежде, что кто-то из родственников решил завернуть в мой склеп.

Иномарка, белая, чистая, как первый снег на вершинах. Из неё выходит она.

У меня перехватывает дыхание. Азамат купил первой жене новую машину. Сердце не бьётся, а замирает в горле холодным комом. Зарема идёт ко мне. Неспешно. Высокая, стройная, в идеально сидящем платье. Густые чёрные волосы убраны в тугой узел. Лицо – маска спокойствия. Ни тени злобы. Только холод. Ледяной, пронизывающий холод.

Я не двигаюсь с места. Руки сами собой складываются на груди в защитный барьер.

Она останавливается в двух шагах. Тёмные, как спелые маслины глаза, медленно скользят по мне, по дому, по горшкам с геранью на окне.

– Светлана, – говорит она. Голос соперницы тихий, ровный, без единой эмоциональной нотки. – Мы так и не познакомились за это время. Но я думаю, нам есть о чём поговорить.

Я молча отступаю, пропускаю её внутрь.

– Заходи, – слышу, словно со стороны собственный голос. Он звучит удивительно твёрдо.

Она проходит в дом, её взгляд продолжает молчаливое обследование. Останавливается на игрушках Аслана, разбросанных на полу. На моей фотографии с сыном в рамке.

– Мило,– произносит она, и в этих словах нет одобрения. Есть снисхождение. – По-деревенски, но мило.

– Говори, что хотела, – тороплю я. Не могу выносить дольше леденящего душу присутствия. – Ты пришла не для любезностей.

Она поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза. И в её взгляде я вижу не презрение, а что-то худшее – жалость. Она стоит посреди комнаты, как хозяйка.

– Мне нужен твой разум, Светлана. То, что от него осталось. Азамат рассказал, что ты собираешься уезжать. Это правда?

Не отвечаю. Я не собиралась уезжать. Это была слабая попытка привлечь внимание в ссоре, крик отчаяния. «Я не выдерживаю! Я уеду!» – визжала я ему два дня назад. А он умолял остаться, говорил о любви, о Коране, о том, как всё хорошо сложилось.

– Нет? – она улавливает моё молчание. – Жаль. Я пришла помочь тебе принять правильное решение.

Неприятно, что она в курсе ссоры. Неужели Азамат всё ей докладывает?

– У меня есть своё решение, – пытаюсь я сказать твёрдо.

– Твоё решение строится на иллюзиях, девочка. На песне, которую тебе напевает мой муж. А я пришла сказать правду. Ту, которую он тебе никогда не скажет.

Зарема делает шаг ко мне. От неё пахнет дорогими духами и холодом.

– Он никогда не оставит меня. Никогда! Ты понимаешь значение этого слова?– презрительный взгляд проходится по моей фигуре. – Его место в больнице, его положение в обществе, его благополучие – всё это связано со мной. С моим отцом. Думаешь, он рискнёт этим ради тебя? Ради твоих сыров и твоих глаз?– с издёвкой спрашивает она. – Ты правда поверила, что это надолго? Девочка из крошечного аула, поверила, что он ради тебя оставит дом, который мы вместе строили долгое время?

Я молчу. Слова застревают в горле острыми осколками.

– Он играл, Светлана. Ему было интересно. Ты была его… отступлением от правил. Яркой, эмоциональной. Как дикая лошадь с горных лугов, что пленяет неукротимостью. Но дикую лошадь либо приручают, либо отпускают обратно в горы.

– Он… он говорил о второй жене. По заветам, – выдыхаю я, и тут же ненавижу себя за эту слабость.

Она тихо смеётся. Её смех сухой, как осенний лист.

– Азамат? По заветам? Он читает Коран только тогда, когда это выгодно. Вторая жена – большая ответственность. Равная перед двумя женщинами. А он не умеет делить ответственность. Он может делить тайну и адреналин. Всё закончилось, как только ты перестала быть тайной. Как только он купил тебе дом, напротив моего. Теперь ты – проблема. Его проблема. И моя.

– Он любит меня, – шепчу я, и сама слышу, насколько это звучит жалко, по-детски.

Зерема усмехается. Коротко, беззвучно.

– Любит? Конечно, любит. Как любит хозяин красивую птичку в клетке. Пришёл, посмотрел, покормил, забыл. Ты – его увлечение. Грех. Его «Сырыф». А я – законная жена. Мать его детей. Его дом, его крепость. Ты всегда будешь второй. Всегда. Даже по документам, если бы он их на тебя оформил, что вряд ли. Ты навсегда останешься тенью в соседнем доме.

Она подходит к окну, отодвигает занавеску. Прямо через дорогу – её дом. Их дом.

– Ты хочешь, чтобы твой сын рос в нашей тени? – её голос становится тише, но от этого ещё страшнее. – Чтобы он смотрел из этого окна на мальчика, который гуляет в том саду? На законного сына Азамата? Чтобы он задавал вопросы: «Мама, а почему папа живёт там, а мы здесь? Почему тот мальчик называет его отцом при всех, а я должен молчать?» Хочешь этой судьбы для него? Быть сыном второй жены? Вечным изгоем?

Я закрываю глаза. Её слова рисуют картины, от которых кровь стынет в жилах. Я вижу Аслана, своего светленького, улыбчивого мальчика, с папиными чёрными глазами. Вижу, как его глаза наполняются болью и недоумением. Нет. Только не это.

– Замолчи! – вырывается у меня. – Ты не имеешь права…

Она делает шаг ко мне. Её лицо становится серьёзным.

– Я пришла не скандалить, а сказать тебе правду. Правду, которую ты от себя прячешь. Азамат никогда не оставит меня. Никогда. Ты всегда будешь второй! В лучшем случае. А в худшем… он найдёт себе новую «Сырыф», ещё более наивную, чем ты. И твоё место займёт она.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног, но держусь. Цепляюсь взглядом за складки её платья, за солнечный зайчик на полу.

– А твой сын… – она бросает взгляд на дверь в комнату, где спит Аслан. – Ты хочешь, чтобы он видел, как его мать унижают? Как её терпят? Хочешь, чтобы он с детства дышал воздухом лжи и полуправды? Чтобы он считал это нормой?

– Молчи! – шепчу я. – Не смей говорить о моем сыне.

– Я должна! – её голос впервые повышается, в нем звучит сталь. – Потому что ты в своём ослеплении губишь не только себя. Ты губишь будущее мальчика. Он будет чужим в своём же доме. В доме отца, у которого есть настоящая, первая семья. Ты обрекаешь его на постоянное сравнение. На вечное – «ты второй».

– Замолчи, – голос срывается. – Ты не имеешь права…

– Я имею! – она оборачивается. – Потому что ты ворвалась в мою жизнь! Ты думала только о своих чувствах. О своей «великой любви»… – в