Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

— На работу, которую ты сам обещал не обесценивать. И если ты хоть на секунду решил, что теперь имеешь право смотреть на меня как на потенциальную угрозу только потому, что я вышла из кухни в мир, у нас с тобой будут очень длинные и очень дорогие проблемы.

Он ничего не ответил.

А я взяла туфли, сумку и ушла переодеваться, потому что если бы осталась ещё на минуту, сказала бы слишком много. А слишком много в браке — это как слишком тонкая несущая стена. Сносится быстро, а потом живёшь на сквозняке.

Ужин после презентации прошёл идеально. Концепцию приняли. Заказчик — мужчина лет пятидесяти, интеллигентный, седой, с тонкими пальцами пианиста и взглядом человека, который умеет ценить не только цифры, — хвалил меня без липкости, спокойно и по делу. Его партнёр, напротив, был моложе, улыбался слишком широко и явно считал, что комплименты — это универсальная валюта. Я ловко держала дистанцию, говорила о проекте, ела свой тартар и думала о другом.

О том, что дома меня ждёт не просто муж.

Меня ждёт старая трещина, которая снова подала голос.

Глава 18

Глава 18

Глава 18

Демид

Ревность — очень мерзкое чувство. Особенно когда ты знаешь, что морального права на него у тебя примерно столько же, сколько у поджигателя на претензии к пожарной безопасности. Но право — одно, а инстинкт — другое. И, к сожалению, инстинкт плевать хотел на этику. Он срабатывает быстрее мысли. Особенно когда ты видишь, как твоя жена, которую ты однажды чуть не потерял, собирается на ужин с мужчиной, который наверняка заметит всё то, что заметил когда-то ты: как у неё меняется лицо, когда она говорит о любимом деле; как загораются глаза, когда идея схватывается; как двигаются её руки, когда она спорит; как в ней вдруг становится видно не мать троих детей и не жену большого человека, а женщину с умом, нервом и тем самым внутренним светом, от которого мужчины теряют квалификацию.

Да, я ревновал. И да, я вёл себя как идиот. Опять.

Когда Алиса ушла в спальню переодеваться, я остался в гардеробной и впервые за долгое время почувствовал, как старый я поднимает голову. Тот самый, которому проще закрутить гайки, чем признать страх. Проще сделать вид, что это забота. Проще сформулировать «мне не нравится», чем «мне страшно». Страшно, что она снова станет слишком большой для моего контроля. Страшно, что мир увидит её такой, какой я снова научился видеть сам. Страшно, что однажды кто-то окажется рядом в тот момент, когда я оступлюсь. Страшно, что я просто не заслужил окончательно женщину, которую люблю.

Вот она, суть. Не в заказчиках. Не в ужинах. Не в мужчинах. Во мне.

Я понял это быстро. Но быстро понять — не значит быстро исправить. Гордость никогда не уходит красиво. Она долго ворочается и делает вид, что всё ещё главный советник.

Когда Алиса спустилась вниз, я, честно говоря, почти потерял мысль. На ней было тёмно-зелёное платье — сдержанное, идеально сидящее, без лишней откровенности, но именно поэтому особенно убийственное. Волосы собраны низко. Серьги маленькие. Лицо спокойное. Профессиональное. Красивое настолько, что мне захотелось отменить весь внешний мир и закрыть его на реконструкцию.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал я.

Она застегнула пальто, не глядя на меня.

— Спасибо. Я бы сказала, что рада, что мои рабочие выходы всё ещё проходят фейс-контроль твоего величества, но сегодня что-то нет настроения.

Заслужил.

— Алиса.

— Поздно. Я опаздываю.

— Я не хотел тебя задеть.

Она взяла сумку.

— Тогда начни с того, чтобы не подозревать меня в том, в чём однажды провинился сам.

Дверь закрылась. А я остался в холле с очень неприятным ощущением, будто мне только что показали зеркало и заставили смотреть не отводя глаз.

В офисе я работал на автомате. Подписывал. Слушал. Отвечал. Но мысли всё равно возвращались к ней. К платью. К взгляду. К фразе «не подозревать меня в том, в чём однажды провинился сам». Это и было самой точной формулировкой. Многие мужчины после собственной измены становятся ревнивее, и я всегда считал их ничтожествами. Теперь, как выяснилось, добро пожаловать в клуб моральных уродов, Демид Аркадьевич. Членский билет вы получили лично.

Поздно вечером я вернулся домой раньше неё. Дети уже спали. Дом был тихий. Я прошёл в кухню, налил воды и вдруг увидел на столе её распечатки — варианты фасадов, схемы света, пометки от руки. Остановился. Взял листы. Её почерк — стремительный, живой, уверенный. Я смотрел на эти линии и думал: вот из-за чего я так дёрнулся. Не из-за мужчин. Из-за того, что она снова принадлежит не только мне. У неё есть территория, куда я не главный. Где она решает. Где она ценна сама по себе. И если раньше это казалось мне абстрактно правильным, то в реальности оказалось болезненным для моего эго.

Очень полезное открытие. Почти унизительное. Значит, точно нужно запомнить.

Когда Алиса вернулась, было около одиннадцати. Я услышал, как открылась дверь, как она сняла туфли в холле — у неё всегда был этот короткий, лёгкий стук каблука о паркет, который я узнал бы среди тысячи звуков. Она вошла в кухню, увидела меня и замерла. Не испугалась. Просто приготовилась.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Ждал тебя.

— Проверка времени возвращения?

— Нет.

Она молча сняла пальто, повесила на спинку стула и села напротив. Красивое платье, усталые глаза, идеальная осанка. И та дистанция, которую я же сам и создал.

— Как прошло? — спросил я.

— Прекрасно. Проект приняли.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Она ждала. Я видел. Женщины вообще умеют ждать правду так, что оттягивать становится ещё больнее.

— Я был неправ, — сказал я.

Её брови чуть приподнялись.

— Вот так сразу? Без увертюры? Мир определённо меняется.

— Не язви хотя бы минуту.

— Постараюсь. Продолжай.

Я потёр переносицу. Ненавижу подобные разговоры. Значит, именно поэтому они и нужны.

— Я ревновал. Но не потому, что тебе не доверяю.

— А потому что?

— Потому что мне страшно.

Она молчала. И именно этим молчанием заставляла идти дальше, глубже, туда, где мужчинам обычно некомфортно.

— Страшно, что ты увидишь, что можешь без меня гораздо больше, чем сама когда-то думала. Страшно, что однажды тебе просто станет тесно рядом со мной. Страшно, что я уже однажды всё испортил и,