«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

Куда их много набралось!

Да и «сортировка» поэту удалась на славу, – все редкостные «особи», как на подбор, выставлены на обзор «за стеклом и в рамах»!

«Энтомологической теме» отдана дань в «Мёртвых душах» и давним почитателем Пушкина Николаем Васильевичем Гоголем. Вот ласковый Манилов представляет гостю-Чичикову своего Фемистоклюса, не без гордости за старшего сынка: «А этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазёнки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание…»

Нет, не обойдена вниманием отцов-основателей русской литературы и такая, казалось бы, мелочь, как букашки и козявки!

«Клопы да блохи»

Великий путешественник Пушкин исколесил тысячи вёрст по необъятной Российской империи, натерпевшись от «милостей» смотрителей, трактирщиков, сполна познав «прелести» родного бездорожья и «уют» постоялых дворов. Да, вдоволь покатался Александр Сергеевич по России-матушке. «Что сказать вам о моём путешествии? – вопрошает из Торжка Пушкин княгиню Веру Вяземскую, – оно продолжается при самых счастливых предзнаменованиях, за исключением отвратительной дороги и несносных ямщиков. Толчки, удары локтями и проч., очень беспокоят двух моих спутников, – я прошу у них извинения за вольность обращения, но когда приходится путешествовать совместно, необходимо кое-что прощать друг другу».

Любое путешествие предполагало неудобства: и обычную тесноту в экипажах, и слишком разговорчивых попутчиков. Но что особо досаждало, так это полчища «кровососущих» (чем «славились» почтовые станции!), напрочь лишавших сна. Так случилось и с Пушкиным в доме грузинского городничего, где после горного пешего перехода остановился он на ночлег: «Я бросился на диван, надеясь после моего подвига заснуть богатырским сном: не тут-то было! блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали на меня и во всю ночь не дали мне покою».

А ещё непролазная грязь на дорогах! «До Ельца дороги ужасны. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти вёрст».

Такова проза жизни романтического девятнадцатого столетия… И не его единого. Вот мученик века семнадцатого протопоп Аввакум в своём «Житии» живописует свои горести и обиды: «И тут… кинули в тёмную палатку… и сидел три дни, не ел, не пил… Никто ко мне не приходил, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат да блох довольно…»

И о другом узнике, декабристе Гаврииле Батенькове, на долгие годы погребённом в каземате Петропавловской крепости, поговаривали: «В заключении своём он разучился говорить, хотя и привык мыслить вслух. Он забыл некоторые обыкновенные слова, например, таракан!»

Зато царь Пётр Первый это слово отлично помнил, – оно внушало ему некий первородный ужас. Как-то на обеде у нижегородского вице-губернатора Юрия Ржевского, одного из предков поэта, случился казус – в блинчатом пироге, особо любимом Петром и испечённом для его царской особы, обнаружили… тараканов! К счастью для всего семейства Ржевских, Пётр I, испытывавший к тараканам особую брезгливость, не притронулся к сему пирогу. А выявил то уж на следующий после застолья день сам Юрий Алексеевич, решив вкусить вчерашнего лакомства. Тараканы те были якобы подложены вместо изюма в пирог поваром, подкупленным недругами губернатора и желавшими сыграть с любимцем императора злую шутку. Право, дорого за неё, коли удалась бы та «тараканья» шутка, поплатился хозяин дома!

Семейную эту притчу любила рассказывать кудрявому внуку Саше бабушка Мария Александровна Ганнибал, а в девичестве Ржевская.

Схожая история есть и у Салтыкова-Щедрина: «Бывало попадётся барыне таракан в супе, призовёт она повара и велит того таракана съесть. Возьмёт повар таракана в рот, видимым образом жуёт его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали». Хитрили, однако, смышлёные жители города Глупова!

Но вот Антон Павлович Чехов к тараканьей жизни относился не без сочувствия, – свидетельством тому его полный тонкого психологизма рассказ «Мелюзга»: «Невыразимов сел за свой стол и задумался. Лампа, в которой керосин совсем уже выгорел, сильно коптила и грозила потухнуть. Заблудившийся таракан всё ещё сновал по столу и не находил пристанища…

“Донести-то можно, да как его сочинишь! Надо со всеми экивоками, с подходцами, как Прошкин… А куда мне! Такое сочиню, что мне же потом и влетит. Бестолочь, чёрт возьми меня совсем!”

И Невыразимов, ломая голову над способами, как выйти из безвыходного положения, уставился на написанное им черновое письмо. Письмо это было писано к человеку, которого он ненавидел всей душой и боялся, от которого десять лет уже добивался перевода с шестнадцатирублевого места на восемнадцатирублевое…

– А… бегаешь тут, чёрт! – хлопнул он со злобой ладонью по таракану, имевшему несчастье попасться ему на глаза. – Гадость этакая!

Таракан упал на спину и отчаянно замотал ногами… Невыразимов взял его за одну ножку и бросил в стекло. В стекле вспыхнуло и затрещало…

И Невыразимову стало легче».

Но это ещё не всё о тараканах, – ведь вот какой казус мог приключиться с путешественником в пушкинские времена! В повести Гоголя «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка» есть забавный эпизод, где главный герой слышит жалобы соседа-помещика: «Надобно вам знать, милостивый государь, что я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной корчме в России залез мне в левое ухо таракан… Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и лоскочет, так и крутится – ну хоть на стену». Потому-то и понадобилась соседу пенька, дабы (в целях безопасности!) заткнуть ею уши.

Ах, как забавляет ныне «философия жизни» обывателей минувших веков! Герой романа, флегматик-барин Илья Обломов, упрекает верного слугу Захара в неприбранности спальни:

«– Понимаешь ли ты, – сказал Илья Ильич, – что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!

– У меня и блохи есть! – равнодушно отозвался Захар.

– Разве это хорошо? Ведь это гадость! – заметил Обломов.

Захар усмехнулся во всё лицо, так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды, которые от этого раздвинулись в стороны, и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно.

– Чем же я виноват, что клопы на свете есть? – сказал он с наивным удивлением. – Разве я их выдумал?

– Это от нечистоты, – перебил Обломов. – Что ты всё врёшь!

– И нечистоту не я выдумал.

– У тебя вот там мыши бегают по ночам – я слышу.

– И мышей не я выдумал. Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много.

– Как же у других не бывает ни моли, ни клопов?

На лице Захара выразилась недоверчивость, или, лучше сказать, покойная уверенность, что этого не бывает.

– У меня всего много, – сказал он упрямо, – за всяким клопом не