«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают.

Подъезжают к Москве. Тут автор забывает о Тане и вспоминает о незабвенном 1812 годе. <..> Больно и жалко, но должно сказать правду. Мы видели с радостью подоблачный полёт певца “Руслана и Людмилы” и теперь с сожалением видим печальный поход его “Онегина”, тихим шагом по большой дороге нашей словесности».

Фаддей Булгарин не устаёт изобличать автора «Евгения Онегина»: «Мы думали, что автор “Руслана и Людмилы” устремился за Кавказ, чтоб напитаться высокими чувствами поэзии, обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству великие подвиги русских современных героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, – и мы ошиблись! Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять “Онегин”, бледный, слабый… Сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину!»

Сия булгаринская «рецензия» легла на стол в дворцовом кабинете государя. Николай I, прочитав её, в раздражении пеняет графу Бенкендорфу: «В сегодняшнем номере “Пчелы” (№ 35 за 1830 год. – Л.Ч.) находится опять несправедливейшая и подлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение; поэтому предлагаю Вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и, если возможно, запретить его журнал».

«Несправедливейшая и подлейшая статья» – замечает тот, кого недавние пушкинисты записали в коварного недруга поэта, в злобного его августейшего цензора! Николай I и прежде урезонивал ретивого Булгарина, так на одном из его писем-доносов царь начертал: «Критика не есть ругательство; ругать прилично тем, кто благородных чувств не имеет».

Ну а сам Пушкин о сем опусе Фаддея Булгарина не без сарказма заметит:

Но, муза, никому здесь не грози,

Не то тебя прижмут довольно грубо

И вместо лестной общей похвалы

Поставят в угол «Северной пчелы».

Полузабытые те строчки так и останутся в черновой рукописи «Домика в Коломне».

Однако «Северная пчела», несмотря на царское недовольство, успешно печаталась, и её читатели, раскрывшие апрельским утром 1833 года свежий газетный номер, могли лицезреть следующий анонс: «Поспешаем известить любителей отечественной словесности, что “Евгений Онегин”, коего главы изданы были отдельными книжками, нынче отпечатаны особо, вполне. Радуемся за всех читателей». Вот она, первая реклама пушкинского романа как единой книги!

Но а в самом же «Онегине» пчела, отнюдь не журнальная, «залетела» в строфы, посвящённые очаровательной Оленьке Лариной:

Цвела как ландыш потаённый,

Не знаемый в траве глухой

Ни мотыльками, ни пчелой.

Пчёлам уподобляются гости, съехавшиеся на именины старшей сестры Оленьки и спешащие к уставленному яствами праздничному столу:

Так пчёл из лакомого улья

На ниву шумный рой летит.

С незапамятных времён разводят медоносных пчёл ради сладкого и целебного лакомства. Само русское слово «пчела» восходит к праславянскому «bъčela», но сколь много упоминаний о ней в Ветхом Завете. Пожалуй, самое известное – царь Соломон в «Книге притчей» так напутствует сына: «Пойди к пчеле и познай, как она трудолюбива, какую почтенную работу она производит; её труды употребляют во здравие и цари, и простолюдины; любима же она всеми и славна, хотя силой она слаба, но мудростью почтена».

А одна из сур Корана разъясняет ученикам Аллаха целебную силу мёда: «Из брюшков пчёл исходит питьё разных цветов, которое приносит людям исцеление. Воистину, в этом – знамение для людей размышляющих».

Думается, не случайно трёхъярусная корона папы римского – величественная папская тиара – сотворена наподобие пчелиного гнезда.

Так что пчёлы издавна обрели своё уникальное место в мировой культуре: их «чествовали» в легендах, стихах, народных песнях; они «взлетели» на национальные гербы, «прижились» на монетах и эмблемах. Пчела в геральдике – символ трудолюбия и покорности, усердия и благоразумия, бессмертия и воскресения.

Исторический факт, верно, ведомый поэту: с 1804-го, – в декабре того года Наполеон I Бонапарт увенчан в Нотр-Даме имперской короной, – гербом Франции становится золотой орёл, держащий в когтистых лапах пучок молний. На самом же французском гербе, на фоне скрещённых скипетров, предстала и усеянная пчёлами (личная эмблема Наполеона!) мантия с короной. Так, при Бонапартах золотая пчела надолго потеснила знаменитую королевскую лилию из геральдических орнаментов.

Имперский герб Франции (с изображением золотых пчёл на мантии щита). 1804–1815 гг.

Геральдическая пчела Наполеона I Бонапарта.

Наполеон долго искал достойный символ, считая, что новая его династия должна иметь в своей основе очень давние корни. Золотые же пчёлы, найденные в гробнице Хильдерика I, короля франков из династии Меровингов, почитались старейшей эмблемой монархов Франции.

Посему в Государственном совете разгорелись бурные дебаты: из предложенных – пчелы, геральдической лилии, дуба (как символа мудрости и примирения), орла, слона, петуха, льва – победу «одержал» орёл.

Однако та золотая пчела, столь любимая Наполеоном, не забылась: украсив собой парадные имперские одеяния, заблистав в обрамлении бриллиантов в колье и браслетах на шее и руках красавицы Жозефины…

Помимо всех явных достоинств, пчёлка ещё и символ бдительности: считалось почему-то, что она никогда не спит. Маленькое насекомое, заслужившее столь великую славу! Мог ли и Пушкин обойти своей благосклонностью златую пчёлку?

Но и её близкий родственник, шмель-удалец, удостоился стать героем «Сказки о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди». Вот царевна Лебедь вновь сбрызнула князя Гвидона волшебной морской водой:

Тут он очень уменьшился,

Шмелем князь оборотился,

Полетел и зажужжал;

Судно на море догнал,

Потихоньку опустился

На корму – и в щель забился.

А в покоях царя Салтана сватья Бабариха (к слову, по Далю, «бабариха» – это шуточное прозвище бабы, жёнки) затевает опасный спор с гостями, но шмель-Гвидон, «хоть и злится», но не решается жалить сварливую бабушку в очи, жалея её:

Он над ней жужжит, кружится —

Прямо на нос к ней садится,

Нос ужалил богатырь:

На носу вскочил волдырь.

И опять пошла тревога:

«Помогите, ради бога!

Караул! лови, лови,

Да дави его, дави…

Вот ужо! пожди немножко,

Погоди!..» А шмель в окошко,

Да спокойно в свой удел

Через море полетел.

Шмелей относят к перепончатым насекомым из семейства настоящих пчёл.