«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

И всё же, почему юного поэта «окрестили» Сверчком? Вряд ли то было намёком на африканские корни Пушкина, – ведь домашний сверчок, он же и «запечный певец», давний народный любимец, родом из Северной Африки! Не думается, право, чтобы «арзамасцы» ведали о столь энтомологических тонкостях.

Однако не лишь на просторах России, в деревенских хатах, «чествовали» сверчков, скрашивавших зимнюю грусть весёлым своим стрекотом, но и во дворцах Древнего Китая, где красавицы наложницы императоров из династии Тан имели пристрастие заключать сверчков в крошечные золотые клетки, дабы наслаждаться их пением ночами в роскошных своих опочивальнях. В манускрипте восьмого века «События времен Тяньбао» говорится: «Когда приходит осень, живущие во дворце женщины ловят сверчков и держат их в маленьких золотых клетках, которые помещают рядом с подушкой, чтобы ночью слушать их пение».

Немало ценителей сверчкового пения, устроителей «певческих фестивалей», взлелеяла и Страна восходящего солнца. «Судзумуси» – так именовалось наслаждение пением сверчков. Вздыхал японский собрат Пушкина, славный поэт Средневековья Мацуо Басё, приверженец жанра хайку:

Какая грусть!

В маленькой клетке подвешен

Пленный сверчок.

В Киото есть храм «Судзумуси-дэра», или «Сверчковый храм», основанный в восемнадцатом столетии и знаменитый пением японских «сверчков-колокольчиков». И поют там сверчки круглый год.

Впрочем, и в Японии, и в России, и в Китае маленький певец, стрекочущий сверчок, почитался символом домашнего очага. А на Руси сверчка часто называли «запечным музыкантом».

Но обратимся к истории уникального в России литературного общества. «Буффонада явилась причиной рождения “Арзамаса”, и с этого момента буффонство определило его характер, – полагал Василий Жуковский. – Мы объединились, чтобы хохотать во всё горло, как сумасшедшие, и я, избранный секретарём общества, сделал немалый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т. е. смеха; я заполнял протоколы галиматьёй…» И с грустью добавлял: «До тех пор пока мы оставались только буффонами, наше общество оставалось деятельным и полным жизни; как только было принято решение стать серьёзными, оно умерло внезапной смертью». Всё же память о тех давних литературных ристалищах и самих «арзамасцах» – «рыцарях слова» – не исчезла в нынешнем веке.

Клетка для поющего сверчка. Старинная японская гравюра.

Но вернёмся к одному из участников тех словесных ристалищ. Однако за что же Пушкин поимел столь необычное прозвище? Пожалуй, лучше всего то разъяснил давний знакомец поэта Филипп Вигель: «Я не спросил тогда, за что его назвали Сверчком; теперь нахожу это весьма кстати: ибо в некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос».

Уже много позже современники нарекут поэта «Соловьём русской поэзии», ну а пока для друзей-«арзамасцев» он – просто Сверчок! И – надежда отечественной словесности.

Прозвище то долго помнилось приятелям поэта. Так один из них, ротмистр Константин Охотников, уверяет князя Петра Вяземского: «Я сам вручу письмо Ваше в степях живущему Сверчку и уверен, что он будет петь и прыгать от радости». К тому времени Пушкин, он же Сверчок, «живущий в степях» Молдавии, уже автор «Руслана и Людмилы».

Но было и ещё одно раннее его детское прозвище: «стрекоза»! Известно то из воспоминаний: «Бывало, ни минуты не посидит (Саша Пушкин) спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моём вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою…

– Да уймёшься ли ты, стрекоза! – крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, – перестань, наконец!

Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать». Так вспоминала о Пушкине-отроке Александра Колосова, драматическая актриса петербургской сцены.

«Комары да мухи»

Ах, как же досаждали Пушкину эти надоедливые создания! Особенно жаркими летними деньками. Кто в сердцах не повторял вслед за поэтом?

Ox, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Но как бороться с теми вредоносными насекомыми? Вот поэтический совет:

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

Однако совсем не тех мух от скуки лишал жизни старый барин. Давить мух значило иное: барин опрокидывал одну рюмочку за другой, за свой малый размер, а вмещали они до двадцати граммов водки либо настойки, именуемых «мухами».

А ещё в ходу были выражения: «ходить под мухой», «быть под мухой», «задавить муху». История появления тех рюмочек-«мух» на Руси давняя, и ведёт свой отсчёт с Петра Великого, коей повелел вместо кабаков, торговавших «зеленым вином», открыть трактиры, где была бы подходящая закуска. А дабы приобщить народ к правильному потреблению водки, трактирщики объявляли, что первую рюмку поднесут каждому без денег! Чтобы избежать больших убытков, рюмку и порешили сделать маленькой – чуть более мухи! А уж она своё дело сделает – раззадорит аппетит, и гость закажет другую рюмку, и ценой и вместимостью поболей. С тех давних пор и разлетелся стеклянный «мушиный рой» по матушке-Руси!

Знаток русского языка Владимир Даль обозначил сие пристрастие в знаменитом своём словаре: «Убить муху. Переносное значение – напиться допьяна». Упомянул о сём в повести «Село Степанчиково и его обитатели» и знаток русской души Фёдор Достоевский: «Единственно, чтоб муху задавить, одну, то есть рюмочку». Обратил свой взгляд на любителей-«энтомологов» и остроумец Антон Чехов в рассказе «Происшествие»: «Любили они муху зашибить. Бывало, мимо кабака проехать нет возможности». А вот Николай Гоголь запечатлел в одной из повестей иную вариацию расхожего тогда выражения: «задавить букашку».

Рюмка, именованная «Мухой». XIX в.

Стоит вспомнить и любопытный разговор, что случился с критиком и журналистом Ксенофонтом Полевым: «Увидевши меня по приезде моём из Москвы, когда были изданы две новые главы “Онегина”, Пушкин желал знать, как встретили их в Москве. Я отвечал: – Говорят, что вы повторяете себя: нашли, что у вас два раза упомянуто о битье мух. Он расхохотался; однако спросил: – Нет? в самом деле говорят это? – Я передаю вам не своё замечание; скажу больше: я слышал это из уст дамы. – А ведь это очень живое замечание: в Москве редко услышишь подобное, – прибавил он».

Не устарела и поныне старозаветная басня Ивана Ивановича Дмитриева, без сомнения, не раз слышанная Пушкиным:

Бык с плугом на покой тащился по трудах;

А Муха у него сидела на рогах,

И Муху же они дорогой повстречали.

«Откуда ты, сестра?» –