Корабль костей и зубов - Карина Халле

Он качает головой, покусывая губу.

— Не место для воспитания ребенка.

— Это единственное место, где можно воспитать твоего ребенка. Именно поэтому наш отец так с нами и поступил.

— И превратил нас в это. В убийц. В…

— В людей удачи, которые делают то, что должны делать ради выживания, — перебиваю я его. — Эта жизнь, которую мы выбрали, этот корабль, эта команда — мы делаем все возможное, чтобы прожить еще один день. Признаю, возможно, бессмысленные убийства зашли слишком далеко, во мне берет верх жажда крови, и, пожалуй, всё могло быть иначе. Может, мне нужно обуздать себя, пока я окончательно не превратился в безумца. Но это единственная жизнь, единственный путь, позволяющий нам оставаться самими ни на йоту не притворяясь. Я ни за что на свете не променяю это на сухопутную жизнь, где общество нас просто уничтожит.

Он тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Речь воодушевляющая, но я слышал ее уже сто раз. Пора бы тебе вспомнить, что подобные слова нужны команде. Они слишком долго сидят без дела. Им нужна цель, Рамзи, иначе не миновать бунта, а я не думаю, что авторитет среди матросов у меня достаточно высок, чтобы его остановить.

Само слово «бунт» бьет под дых словно удар сапогом.

— Кто это говорит о бунте? Стерлинг?

Стерлинг вечно бросается этим словом с тех самых пор, как его разжаловали из старших помощников в канониры — сразу после того, как я взял «Ночной ветерок» под свой контроль после гибели отца. Капитаном-то хотел стать он, а не я. Излишне говорить, что его попытка захватить власть провалилась. Я ему не доверяю, и на любом другом корабле и при любом другом капитане он давно бы уже пошел на корм рыбам. Но Стерлинг — часть Братства, так что пока он остается с нами.

— Не то чтобы кто-то конкретный. Просто предчувствие.

— И это тебе твой шар показал?

На губах его появляется ухмылка.

— Мой шар мне много чего показывает.

Я усмехаюсь, уже собираясь заметить, что хоть чувство юмора у него и ребяческое, но оно по крайней мере есть, как вдруг сверху, из «вороньего гнезда», раздается крик Дракоса:

— Военный корабль! Три сотни ярдов по левому борту!

ГЛАВА 8

Марен

Будь я настоящей леди, меня, наверное, оскорбило бы то, что со мной и Эриком обращаются, как с животными в клетке. Но когда тот немногословный пират с мрачным, тяжелым взглядом и неторопливыми движениями пришел забрать наше испачканное ведро и поставить чистое, я испытывала лишь глубокую благодарность. В камере уже невыносимо воняло, а всякая гордость давно испарилась.

Однако Эрик, несмотря на вывихнутое плечо, умудрился задирать пирата, который отреагировал молниеносно — полоснул его ножом по щеке. К счастью, осталась лишь царапина, но пирату, похоже, это доставило слишком много удовольствия.

— Ублюдок, — цедит сквозь зубы Эрик, вытирая кровь с щеки, пока пират выходит из комнаты. На этот раз дверь он не закрывает, оставляя нам хоть немного света.

«Может, если бы в тебе не было столько дурацкой гордыни, тебя бы так не лупили», — думаю я про себя, предпочитая промолчать. Я знаю, что капитан пригрозил ему новыми увечьями, если тот посмеет поднять на меня руку, но раз Эрик ни за что не извлечет уроки из собственных ошибок, искушать судьбу я не собираюсь.

Теперь, когда дверь открыта, мы слышим, как пират, только что побывавший у нас, направляется в другую часть палубы и начинает переговариваться с другими пиратами, которых он называет «канонирами». Говорит что-то о готовности на случай чрезвычайной ситуации.

Внезапно палубу над нашими головами оглашают крики — совсем не те приглушенные стоны, что то и дело доносились из трюма. От этих криков веет паникой, и на секунду мое сердце наполняется надеждой. Если они паникуют, значит, замечен другой корабль, вражеский, и если повезет, это какие-то представители закона. Неважно, посланы ли они спасти нас или уничтожить пиратов, наша свобода может быть уже близко.

Эрик смотрит на меня, прижимая пальцы к щеке.

— Как думаешь, что это? — спрашивает он. — На нас напали?

— Возможно, это наше спасение.

На миг гнев в его глазах гаснет, уступая место надежде, и в этот момент он становится так похож на юношу, в которого я влюбилась десять лет назад. Тогда он был мягче. Всё еще глупый, дерзкий и эгоистичный, но я искренне любила его, и я знаю, что он любил меня. Вот только Эдония никогда не предупреждала, что человеческая любовь носит столько личин и способна меняться с годами, скисая и портясь, как прокисшее молоко.

БАХ!

Сначала я слышу пушечный выстрел — глухой и далекий, доносящийся с другого корабля, — и вцепляюсь в прутья, готовясь к удару.

Раздается оглушительный грохот, палуба кренится, я держусь изо всех сил, а Эрик падает на колени; шум наверху нарастает, и я слышу, как капитан кричит:

— К врагу! Огонь ядрами!

Пули гремят прямо внутри корабля. Должно быть, мы находимся на оружейной палубе, потому что грохот стоит такой, будто пушки палят в шаге от нас; я чувствую, как содрогается судно при откате орудий, ощущаю едкий запах пороха и гари, а следом доносится безумный, исступленный смех канониров.

БАХ!

Еще один громкий выстрел, на этот раз ближе; когда вражеский снаряд настигает цель, кажется, что «Ночному ветру» нанесен серьезный урон — корабль резко кренит, и меня отбрасывает на пол рядом с Эриком. Снизу доносятся крики — не слишком отличающиеся от тех, что мы слышали раньше, но я знаю: это потому, что нас подбили. И если удар пришелся близко к ватерлинии, где находится трюм, у нас есть все шансы пойти ко дну.

Я уже собираюсь сказать об этом Эрику, как вдруг слышу крик Дафны — он доносится всё ближе и ближе к нам, сопровождаемый торопливыми шагами и воплями других людей.

— Дафна! — кричу я, надеясь, что она услышит меня сквозь этот хаос.

— Ваше Высочество! — доносится ее отчаянный вопль откуда-то с палубы.

— Пленники сбегают! — раздается чей-то испуганный крик из числа канониров.

— Да пусть их! — рычит другой. — Эй, малец, прочисть ствол и заряжай!

Внезапно Дафна появляется в дверном проеме. В свете, льющемся из коридора, ее силуэт кажется привычным и родным.

Затем она спотыкается, влетая в камеру, и я замираю от ужаса. Она с ног до головы покрыта кровью.

— Ты ранена! — кричу я, и сердце разрывается при виде того, в