История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

больше, чем виделась в прошедшие полтора года в воспоминаниях и снах. Расстояния от дома до дома, ряд особняков на противоположной стороне улицы, занимаемых кожно-венерологическим диспансером, – всё казалось большим, чем прежде. Возможно, это была аберрация памяти плюс белый снег, конечно не уменьшавший расстояний и размеров улицы и домов. Стало чуть светлее.

Парадное третьего подъезда открылось легко. Теперь дело было за малым – у отца не было ключа от квартиры. Ключ он непонятно почему оставил своему среднему брату, жившему в Балашихе. Понятно, что в такой час он никак не мог появиться в квартире, тем более, что работал мастером на оборонном заводе, а даже мастеру не прийти на работу было не так просто. К счастью, соседка на третьем этаже нас приютила. В тепле я стал быстро засыпать. Отец позвонил от неё по телефону нашему соседу Александру Борисовичу Буше, ночевавшему в Цирке на Цветном бульваре, и уже где-то в начале девятого он привёз ключ. Но ещё до его прибытия и до того, как я заснул у соседки, мы с отцом вышли на улицу и зашли в булочную в 1-м корпусе, то есть в доме № 12 (которая, кажется, работает до сих пор), где я увидел за витриной картину совершенно забытую – вся витрина была полна белым хлебом! За и месяцев – после отъезда из Свердловска – белого хлеба я не видел. Конечно, счастьем было, что мы никогда не голодали, но встреча с белым хлебом стала праздником возвращения домой! Отец получил для меня по карточкам небольшой хлебец – «французскую булку», как это тогда называлось. Потом она стала, конечно, «русской» булкой в годы утверждения «приоритета» – 1948–1949. А пока что я сразу сжевал французскую и мы пришли обратно к соседке, где я заснул не раздеваясь. Через часа полтора мама меня с трудом подняла – Буше уже привёз ключ, и мы стали спускаться с третьего этажа на свой второй. Дверь была открыта, в коридоре горел свет, и мы вошли, наконец, в квартиру после полутора лет отсутствия! Комнаты показались тоже больше, чем помнилось. Отопления не работало, так как в доме лопнули трубы ещё зимой 41-го года. Летом можно было жить так, а зимой немногочисленные жильцы оборудовали себе печки-буржуйки, топившиеся чем угодно, с выходом трубы в форточку. Но это было потом. Пока же мы кое-как обогрелись включённым довоенным рефлектором, который, конечно, тепла почти не давал. Я уснул, и в 12 дня раздался звонок в дверь – мой дядя привёз ключ! Отец обрушился на него, а в ответ мы услышали: «Ну, виноват! Виноват! Бейте меня!». Мой дядя был хорошим человеком, и его никто не бил, хотя впоследствии и грозились, но это уже было после войны вблизи Балашихи, когда его хотели побить пьяные, просто как еврея. В истории с возвращением в Москву это был промах моего отца, неизвестно зачем оставившего ключ моему дяде.

* * *

Кое-как наладив отопление, мы все поселились на кухне, где было теплее из-за горящей газовой плиты плюс от изготовленного устройства в виде реостата с раскалённой спиралью. Это работало, пока было электричество. Наш сосед Буше продолжал жить в цирке в своей гримёрной комнате.

Едва проснувшись в полдень, я ужасно захотел выйти наконец во двор. Каково же было моё удивление, когда я увидел одинокую фигуру моего довоенного приятеля Женьки Волокитина! Оказалось, он и не уезжал из Москвы. Он рассказал, что от его отца давно не было известий. Теперь у меня был приятель, да ещё довоенный! Мы, конечно, играли в снежки, но ни коньков, ни лыж у нас не было. Через три недели я должен был прийти с отцом в Центральную детскую музыкальную школу при Московской Консерватории для приёмного экзамена в подготовительный класс – «нулёвку». Накануне приёмного экзамена Женька попал мне в лоб не снежком, а приличным куском льда. Удар был силён, а ещё больше я испугался. Я заорал от неожиданности и хотя и плакал недолго, но на холодном воздухе голос себе сорвал. К вечеру я с ужасом осознал, что на экзамене я провалюсь, так как не смогу спеть ничего. А иначе определить наличие музыкального слуха невозможно для ещё не начавших играть на скрипке или на другом инструменте.

Несмотря на отчаянные усилия моей мамы, сделавшей «гоголь-моголь» из тёртых яиц с сахаром, несмотря на молоко, которое я так не любил, тёплый чай и всё остальное, мой голос не возвращался!

Наутро мы с отцом пришли в ЦМШ, находившуюся тогда в Среднем Кисловском переулке, как раз позади заднего выхода из фойе Большого Зала Консерватории, где-то часам к одиннадцати. Раздевшись, мы подождали несколько минут и нас пригласили войти в кабинет директрисы школы Екатерины Ивановны Мамолли. Школа была практически пустой – большинство учеников ещё находилось в эвакуации в Пензе.

Мамолли оказалась очень любезной старой дамой, прямо из XIX века. Она была, вероятно, почти ровесницей Рахманинова, если не старше. Вместе с ней в её кабинете находилась Вера Николаевна Надеждина, преподававшая теорию и сольфеджио в младших классах. Отец рассказал им о потере голоса, но всё же они захотели попробовать заставить меня повторять голосом звуковысотность нот, игравшихся по одной на рояле. Конечно, из этого ничего не получилось. Несмотря на все усилия, я мог извлечь лишь невнятный сип. Тогда они спросили отца, действительно ли у меня есть музыкальный слух? Отец их заверил, что, конечно же, есть и что он сам это проверял неоднократно. Оставалось лишь «отгадывание нот», то есть меня заставляли стоять спиной к пианино, а затем находить звук на клавиатуре. Сначала по одному звуку, а потом по два и больше с определённым ритмом. Этим отец занимался со мной дома ещё до войны, и я очень легко выполнил эти задания. Проверка ритма дала также положительный результат. Насчёт слуха они всё же поверили моему отцу на слово, так как абсолютный слух может быть выявлен только при воспроизведении голосом ряда нот определённой звуковысотности или какой-либо мелодии или песни. После столь недолгого «экзамена» Мамолли сказала, что я буду зачислен в подготовительный класс на следующие полгода, а после полугодового экзамена всё будет ясно. Если всё пройдёт хорошо, то я буду переведён в первый класс уже в качестве полноправного ученика ЦМШ. Пока же я должен буду приходить в школу три раза в неделю, начиная с 11 января. В программе занятий было сольфеджио, начало теории музыки, то есть умение читать и писать ноты, элементарное знание тональностей