История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

никто из нас на фронте не был и не мог отличить звук самолётов наших от вражеских? Второе – почему именно в этот момент именно на нас должен упасть весь смертоносный груз бомб? Но мы все только слышим звуки и реагируем на происходящее по-своему. Это было неприятно. Не то, что страшно, а просто очень неприятно. Зенитные батареи делали своё дело так добросовестно, что ни один немецкий самолёт к Москве не прорвался. Если бы мы могли спокойно подумать, то сразу бы догадались – самолёты, шедшие на бреющем полёте очень низко над Москвой, были наши, потому что пока они летели, зенитные батареи молчали!

Наутро говорили, что у немцев был запасной план бомбёжки или попытки бомбёжки (Ярославских заводов) [Ярославского авиастроительного завода, который немцы строили (или модифицировали) по договору 1939 года. Уж они-то точно знали все воздушные подходы к заводу!] Но они и туда не смогли прорваться и вернулись к себе ни с чем (такие были тогда слухи, но теперь мы знаем, что на самом деле немецкая авиация нанесла в тот июнь 1943 очень серьёзный урон предприятиям города Горького). Надо сказать, что ПВО Москвы была на высочайшем уровне по своей организации и координации. Не знаю, много ли давали для защиты от воздушного нападения подвешенные на тросах на высоте от 300 до 500 метров воздушные заграждения в виде дирижаблей и просто больших цилиндров, но с того времени я возненавидел все висящие в небе большие предметы.

В 6 утра объявили отбой, и я с несколькими ребятами из других подъездов сразу же начал обследовать осколки, сплошь покрывшие весь асфальт нашего двора. Осколки были ещё горячими. Я взял несколько маленьких, остывших себе на память. Они хранились у меня много лет, наверное, до переезда на новую квартиру в 1962 году.

Это была последняя воздушная тревога в Москве. Но только через год – где-то весной 1944 года – Москва сняла светомаскировку. Это было потрясающе красиво! Все улицы наполнились светом, сверкали окна домов! Это трудно объяснить тем, кто не видел до того абсолютно тёмного города.

* * *

Как-то, ещё в марте 1943-го года, в свободный от школы день мы с мамой решили навестить Юрских, живших после недавнего возвращения в Москву так же, как мы жили во Фрунзе, – в артистических раздевалках – «гримуборных» цирка на Цветном бульваре. Серёжа за это время вырос и стал выше меня. В те дни, насколько помню, праздновали его день рождения. Мы посидели у них недолго. Как ни странно, но наш былой контакт за прошедший год совершенно (улетучился) распался. Конечно, в том возрасте это было долгое время, и мы здорово изменились. Но, почувствовав, что ему со мной неинтересно, я незаметно дал маме знать, что хотел бы поскорее уйти. Мама меня поняла, да и сама, по-видимому, не находила больше причин задерживаться у Юрских. Я не знаю, почему они не имели своего жилья в Москве, но я ясно ощутил, что мы в их глазах как-то отдвинулись далеко от тех воспоминаний, которые сдружили нас всех в Свердловске. Больше мы никогда не встречались.

Лет через пять, во время посещения Детского театра в зимние каникулы мы увидели мальчика, который напомнил виолончелиста Женю Альтмана, учившегося на четыре класса старше меня в ЦМШ. Когда мы возвращались домой, то вдруг одновременно с мамой поняли, что это был, конечно, не Женя Альтман, а Сергей Юрский. Тогда мы видели его последний раз. Позже, когда он стал знаменитым актёром, его тем не менее было легко узнать – он был очень похож на свою маму Женю. А отчества её почему-то никто из нас не знал. Что касается главы семьи Юрия Сергеевича Юрского, то вспоминали мы все с большим удовольствием и его самого, и его зажигательные речи. Он и сам был талантливым актёром. К сожалению, впоследствии он стал чиновником Комитета по делам искусств, и последний раз мой отец встретил его в самое наше трудное время – в 1951-м году. Но об этом позже.

* * *

В середине мая, довольно скоро после последней воздушной тревоги, я пришёл в класс на втором этаже школы для своего первого экзамена. Там сидело несколько преподавателей: виолончелисты, скрипачи, пианисты. Теперь я почувствовал, что достаточно хорошо подготовлен и без всякого волнения исполнил свои пьесы, причём в одной из них пианистка умудрилась меня потерять и я «поймал» её уже в другом месте пьесы, куда она «ушла» без меня, но сделал это довольно ловко. Это вызвало улыбку одобрения у всех сидевших в классе. Мне сказали «спасибо», и я был свободен. Через несколько дней нам позвонили из школы и сказали, что я успешно прошёл экзамен и переведён в первый класс.

Мой учитель из школы ушёл, так как преподавал ещё и в Музыкальном училище при Консерватории – «Мерзляковке». Я был определён в класс Анны Яковлевны Зильберштейн, в прошлом ученицы Столярского в Одессе, а потом студентки А. И. Ямпольского в московской Консерватории.

Предстояло лето, но наши самоотверженные мамы продолжали интенсивно заниматься с нами заданным на лето репертуаром, этюдами, гаммами и пьесами. Одна из наших мам, правда, мама одной старшеклассницы, стала давать частные уроки (!) детям, игравшим на скрипке, не будучи сама никогда ни скрипачкой, ни вообще музыкантом! Такие чудеса бывали потому, что наши матери действительно полностью жили нашими делами и нашими занятиями, с трудом успевая заниматься домашним хозяйством, а многие ещё и работали.

Как это ни странно, но сегодня мне, и не только мне, кажется, что нашими самыми счастливыми школьными годами были именно годы, проведённые в старой ЦМШ, в Среднем Кисловском переулке. Шла страшная война, гибли миллионы людей, а в старинном особняке дети играли свои этюды, упражнения, ученики постарше – уже целые концерты для скрипки, фортепиано или виолончели. Часто за окном шёл крупный снег, а мы, учась уже во втором классе, пели старую немецкую песню о «ёлочке зелёной»:

О, Tannenbaum, о, Tannenbaum

Wie grim sind deine Blatter!

Миром и покоем веяло от этой рождественской песни, и трудно было представить себе, сидя в уютном и тёплом классе на втором этаже зимой 1944 года, что до окончания войны ещё год и четыре месяца, и что после войны нас ожидают такие события, о которых пока никто из нас и наших родителей, даже и не догадывался.

Глава 10

Военное лето 1943 года в Подмосковье