История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

class="p1">Впереди было лето 1943 года. Мамина приятельница по Витебску предложила нам снять комнату на даче в Салтыковке. Там должен был жить её сын Николка – друг моего детства, конечно, не один, а с бабушкой. Дача принадлежала генералу ВВС Георгию Кузьмичу Гвоздкову. Вообще говоря, ему и его жене принадлежала половина дачи, а вторая половина была собственностью его сестры, очень редко появлявшейся в Салтыковке. Ещё впереди была битва на Курской дуге, но после великой Сталинградской победы никаких сомнений в исходе войны ни у кого не было. Так как начали ходить пригородные поезда, то можно было вполне провести лето на даче. Мы занимали одну маленькую комнату, в другой жил мой друг с бабушкой, а в третьей хозяйка. Жена генерала была полькой, как видно, из именитой семьи, судя по иногда достававшемуся из шкафа фамильному серебру. Её имя было запечатлено на ручках ложек, ножей и вилок – «Констанция Банковска». Генерал приезжал редко и только на день. Наведывался в субботу и в воскресенье их сын Вова– слушатель Военно-воздушной академии, славный парень восемнадцати лет. Приезжал иногда и сын хозяйки от первого брака Дидик (Сигизмунд), тоже офицер ВВС. Он работал в штабе ВВС по связи. Сам Георгий Кузьмич был красавец мужчина, немного похожий на маршала Рокоссовского. Он был замначальника управления связи ВВС Советской Армии. Он редко выезжал из Москвы на фронт, как я теперь понимаю, он был штабистом и имел чин генерал-лейтенанта. С ним иногда приезжал его сослуживец и друг генерал Макаров, с сыном которого мы уже в 50-е годы иногда бывали в одних компаниях. Все они были славными людьми, а ореол генералов Советской Армии производил на нас магическое впечатление. В конце концов мой друг Николка решил, что пойдёт учиться в Суворовское училище. Дело было за малым – у него был порок сердца, и его не принимали в военную школу. Но форма у суворовцев (была настолько неотразимой) настолько привлекала его, что мой друг сам говорил с двумя генералами и просил их помочь, на что генералы согласились, выговорив себе право поговорить сначала с его мамой. На том дело и кончилось. После их отъезда Вова, сын Гвоздковых сказал моему другу: «Куда тебе в армию? Ты – Никола-Божий угодник!» Как обиделся мой друг! «Причём тут “Божий угодник”?» – возмущался он.

* * *

Кроме нас двоих, кажется, во всём посёлке этой части Салтыковки детей вообще не было. Не только детей, но и хозяев дач. Мы обследовали все близлежащие дачи, которые были открыты, – вероятно задолго до нас там побывали настоящие «специалисты» – все оставшиеся вещи были разбросаны по полу, вся дачная мебель перевёрнута… В общем, в каждом доме был полный разгром! Как ни странно, ни одна дача не сгорела. На нашей «генеральской даче» у хозяев было два кота и собака Фока – помесь шпица и сибирской лайки. Его присутствие было очень полезным – на соседней даче кто-то ночевал, и там горела крохотная коптилка. Днём, правда, мы с Фокой и двумя котами обследовали соседний дом и нашли там следы пребывания, как нам казалось, двух мужчин. Было много окурков, пустые консервные банки, и какая-то серая одежда, связанная в узел. Никто из наших домочадцев, ни моя мама, ни бабушка моего друга, ни хозяйка Констанция Игнатьевна, ни её домработница о наших исследованиях не знали. Это было с нашей стороны очень неосторожно. Кругом все дома были необитаемы, и прятаться там мог кто угодно и сколько хотел – никакого контроля над окружающей территорией не наблюдалось. Да и учитывая, что фронт находился ещё на самом ближнем участке не так уж далеко, прятаться могли в соседних домах и дезертиры и уголовники…

Фока был хорошим сторожем, но, как ни странно, на подозрительных «соседей» иногда реагировал только ночью, что не могло не настораживать всех нас. В конце концов «соседи» исчезли и больше никогда не появлялись. Мы, конечно, рассказывали об этом эпизоде всем своим соученикам в школе, приукрашивая рассказ всякими «страшными» подробностями, которых хоть и не было, но, как казалось, они могли бы быть. В целом то лето осталось в памяти: начались великие победы Советской Армии, в Москву начали возвращаться из эвакуации заводы и учреждения, словом, жизнь в столице начинала понемногу оживать, а большее количество детей сразу сделало Москву уже не городом на военном положении, а просто Москвой, какой мы её любили до войны. Это, конечно, было абсолютно обманчивое ощущение, но начало занятий в школе 1 сентября как раз и создавало иллюзию мирного времени. Воздушных тревог больше не было!

Глава 11

Первый учебный год. Успехи и разочарования

Итак, в начале сентября с нетерпением ожидаемые мною занятия в ЦМШ наконец начались. Теперь уже у нас в первом классе было человек 15–20, класс был разбит на «А» и «Б», примерно по 8-ю учеников в каждом классе. Появились новые лица– большинство было принято в первый класс по конкурсу, которого я не проходил, так как уже сыграл свой переходный экзамен в первый класс ещё весной. Из всех моих будущих соучеников, с которыми я оканчивал школу через десять лет, лишь несколько мальчиков и девочек учились со мной с первого класса. Но некоторые уходили из школы после четвёртого или пятого класса. Среди них был Алик Дараган, племянник знаменитого пианиста Эмиля Гилельса. Его старшая сестра, тоже пианистка, училась в седьмом или восьмом классе нашей школы. Их мама была очень милой женщиной. С ней моя мама как-то сблизилась, – ожидая нас после уроков, все мамы ЦМШ только и говорили, что о школе, о нехватке времени для занятий по специальности – на скрипке, рояле или виолончели, и вообще обо всём на свете. Примерно в 1947 году Алик Дараган ушёл из ЦМШ. Его сестра осталась в школе и её окончила. Я никогда не знал причины его ухода. Только в 2008 году, прочитав статью Виктора Лихта в интернетовском журнале «Заметки по еврейской истории», я узнал, что мама Алика Дарагана была арестована в 1949 году! Мы об этом не имели ни малейшего понятия. Но сестра Алика, Дина (Нана) Дараган, если мне не изменяет память, окончив школу, училась потом в Консерватории.

Среди этих матерей ЦМШ моя мама также сдружилась на долгие годы с другой «мамой ЦМШ» – матерью одарённой скрипачки Лили Бруштейн Розой Абрамовной. Была она также дружна и с матерью другой моей соученицы – Марины Кувшинниковой (её отец был профессором Консерватории). Их семья