История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

скрипке. Мой учитель – старый приятель отца Израиль Маркович Ямпольский в ЦМШ не приходил, мы должны были приходить к нему домой. Он жил в большом доме недалеко от Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, в одной квартире со своим отцом, профессором Консерватории по классу виолончели Марком Ильичём Ямпольским. Из коридора, где мы, сидя на стульях, ждали урока, через открытую дверь была видна гостиная Марка Ильича, поражавшая воображение всякий раз, когда мы приходили на урок. Стены были сине-голубыми. Их украшали старинные бра, люстра пушкинских времён. Мебель была из красного дерева с бронзовыми вставками: львами и какими-то другими украшениями, словом то, что сегодня называется «антик». Не знаю, каким образом Марк Ильич собрал и сохранил подобную коллекцию мебели в то тяжёлое и голодное время.

Войдя в часть квартиры моего учителя, где должен был проходить мой первый урок, мы с моим отцом прошли в маленькую комнату. На раскладушке лежал молодой парень, читавший газету об окружении немцев под Сталинградом. Парень был черноволосым с почти сросшимися бровями. Он выглядел лет на 18. Это был Леонид Коган, будущий всемирно известный виртуоз. Ему ещё предстоял долгий и тяжёлый путь к мировой известности. Его мама работала, то есть считалась домработницей у Абрама Ильича Ямпольского, а сам Лёня, как его тогда все звали, ночевал то у Израиля Марковича, то на кухне с мамой в квартире Абрама Ильича, то у каких-то других знакомых. С осени 1943 года в квартире Абрама Ильича часто ночевал ещё один «постоялец» – Игорь Безродный, живший за городом в почти не отапливаемом помещении. Квартиры Ямпольских были якорем спасения, и не только для этих двух будущих выдающихся советских скрипачей.

Мой первый урок продолжался минут двадцать. По открытым струнам скрипки я уже умел водить смычком, Израиль Маркович показал, как надо правильно стоять, задал выучить несколько гамм, пока лишь в одной первой позиции, а также несколько упражнений из «Школы для скрипки» Шарля де Берио. Уповая на моего папу, мой первый учитель решил не утруждаться, а так сказать, разделить работу «пополам» – на основную домашнюю под руководством отца и на свою, контролирующую мои домашние занятия. Мой отец занимался со мной в свободное время, но так как был очень занят, то основную работу со мной вела мама, никогда на скрипке не игравшая, но зорко следившая как за моими действиями на уроке, так и за работой учителя с другими учениками. В итоге все наши мамы стали специалистами-репетиторами по скрипке, фортепиано и виолончели, то есть на всех инструментах, на которых учились играть их дети. Это были «мамы ЦМШ» – славный отряд родительниц, без которых история нашей жизни, да и история ЦМШ были бы совсем другими. (Вот некоторые из наших мам.) Я имею в виду мам Лялика (Лазаря) Бермана– впоследствии всемирно известного пианиста, Вовы Ашкенази, также позднее всемирно известного музыканта (пианиста и дирижёра) Вити Данченко, Нины Бейлиной, Вали Жука. Если читатель встретиться в мемуарах Лазаря Бермана с неодобрительными замечаниями по адресу своей мамы (сегодня уже нет в живых не только мамы, но и самого Лазаря Бермана), прошу поверить на слово, что если бы не усилия его мамы, то Берман никогда не стал бы всемирно известным пианистом.

Очень скоро Ямпольский сказал моей маме (со мной он разговаривал как бы через переводчика, прямо ко мне никогда не обращаясь, – непонятная и сегодня странность!), что скоро будет прослушивание («зачёт»), на котором мне надо играть по выбору комиссии (!) любую гамму. Это через полтора месяца после начала занятий?! Можно сказать, с нуля. Но делать было нечего, надо играть. Как я играл – не помню, помню только, что сначала очень волновался, а потом разозлился и стал играть гаммы вполне прилично, неплохим звуком и достаточно чисто. В общем, зачётное прослушивание я прошёл. Теперь мой учитель задал мне несколько пьес в две-три строчки, которые следовало приготовить уже для настоящего экзамена в первый класс в начале мая. Пьесы должны были исполняться в сопровождении фортепианного аккомпанемента и, естественно, наизусть.

До весеннего экзамена произошли два события, напомнившие всем нам, что война продолжается.

Несмотря на кажущееся спокойствие, немецкие войска всё же были ещё совсем не так далеко от Москвы, и нацистская авиация вполне могла достичь столицы в радиусе своего действия. В апреле-мае 1943-го я был свидетелем двух воздушных тревог. Первая началась часа в два ночи. Погас свет. Отец был на студии в Лиховом переулке. Я твёрдо сказал маме, что никуда не пойду, и лёг спать. Ночью я слышал отдалённую стрельбу, но настоящей близкой стрельбы или взрывов слышно не было. Проснувшись около восьми, я позвал маму. «Отбоя», как видно, не давали. Мама включила радио. Громко звучал метроном, отмеряя секунды. Вдруг внезапно объявили отбой. Я был рад, что выдержал характер и не пошёл в подвал соседнего дома. Моя бабушка вернулась из убежища и была очень недовольна тем, что я проявил такое упрямство, а мама не настояла на моём уходе в убежище вместе с ней.

Второй налёт, вернее, попытка налёта на Москву, была в начале мая. В тот раз отец оказался вечером дома. Мы спустились в подъезд, где провели всю ночь – до шести утра. Почему-то считалось, что парадное дома – самое безопасное и надёжное место при налётах. К нам присоединилось несколько мидовцев, живших на верхних этажах, в том числе жена С. К. Царапкина Наталия Георгиевна. Её мать и дочь Таня находились пока ещё в эвакуации – где-то под Куйбышевым.

На этот раз тревога была объявлена заранее, около полуночи. Сначала всё было тихо. Внезапно началась чудовищная стрельба из зениток. Ближайшие орудия стояли в Парке культуры в Нескучном саду, примерно в (200–300) 300-400-х метрах от нашего дома. Трещал зенитный пулемёт на крыше дома № 12, но главная стрельба была из всех зенитных батарей, которых в одном Парке было не меньше десяти. Пол под нами ощутимо реагировал на залпы орудий. С шипением падали на землю раскалённые куски снарядов, взрывавшихся высоко в небе. Прожектора неутомимо работали, и стало здорово светло. Внезапно всё стихло. Вдруг вдали стал нарастать гул самолётов. Естественно, первое, что можно было предположить, – это приближаются немецкие самолёты! Гул нарастал и становился совершенно адским. Все сжались в комок… Я стоял в нише, где до войны находилась батарея отопления. «Сейчас, – думал я, – сейчас они будут над нами и сбросят свои бомбы…». Собственно, человек в такие моменты не рассуждает – почему вообще это должны были быть немецкие самолёты? Ведь