История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

опаздывала, так как была матерью троих детей – третий появился как раз где-то в 1944 году. Так что «очередь» на урок была немалой, и это время приходилось как-то «убивать», то заходя к моему другу детства, жившему на Сивцевом Вражке, то отправляясь с мамой к её брату на Садовой, недалеко от площади Маяковского, то возвращаясь домой, а потом снова являясь в школу. Однажды мы с мамой зашли в квартиру моей соученицы Нины Н. Они жили на Никитской, почти напротив Театра Охлопкова, как его все называли. Родители моей соученицы были исключительно скромными людьми. Собственно её отца я видел всего несколько раз за десять лет – он был корректором в газете, если не ошибаюсь, в «Известиях». Работал он почти все сутки напролёт – материал в газете часто менялся в последнюю минуту, а никакой механизации или иной техники в работе корректора в те годы не было. Работа была очень трудной, невероятно ответственной и исключительно плохо оплачиваемой. Он, кажется, зарабатывал на семью 800 рублей. Его жена не работала, как и большинство мам ЦМШ, посвящая всё своё время дочери. Надо сказать, что такую бедность я видел только в доме моих соседей Шварцев. По-видимому, их комната – удивительно узкая «щель» с одним окном и ужасающе унылыми грязно-зелёными стенами – раньше, в «господской квартире» служила уборной, так как к стене была прикреплена полукруглая раковина. Это было главным «украшением» комнаты. В ней стоял небольшой столик у стены, три стула, маленький шкафчик для посуды и старый диван. В углу стояли складная кровать «раскладушка», а при входе – вешалка для верхней одежды. Такая «щель», казалось, вопила о нищете и вообще жизненной неустроенности. Хозяева однако были людьми вполне интеллигентными, обычной еврейской семьёй скромного «достатка». Когда я впоследствии слышал много замечаний на улицах, в поездах и где бы то ни было (вне своего круга общения) о том, что «евреи богаты – у них все деньги», я всегда вспоминал эту семью. Их квартиру я покинул с большим облегчением, хотя всегда удивлялся очень ухоженному виду Нины и её мамы, которые, вероятно, как-то приспособились к жизни в таких условиях и не позволяли себе выглядеть на «уровне» своего жилья.

Всё это «времяубивание» не отменяло моих обязанностей – нужно было выполнять домашние задания и заниматься на скрипке, а погулять или покататься на лыжах или на коньках – об этом можно было только мечтать.

Конечно, очень большое значение имели наши замечательные учителя в начальных классах. Вообще отношение к школе определяется, прежде всего, учителями и, конечно, для детей – самим зданием школы, его неповторимостью, оставшейся с нами на всю жизнь. Нашей учительницей по русскому языку и математике была Наталия Семёновна Богачёва. Она научила нас довольно скоро бегло читать, и я, к своему удивлению, под её руководством преодолел свой «барьер» в чтении быстро и без проблем. В те годы требовалось настоящее «чистописание», то есть выписывание букв и цифр пером с определённым «нажимом» – утолщением или утоньшением. Наталия Семёновна была строга, но мы чувствовали, что детей она любит и что она очень справедлива одинаково ко всем. Все мы уже начинали ощущать свои задачи в качестве юных начинающих музыкантов, и потому элементы конкуренции уже стали проявляться сами собой. Но на уроках по русскому языку или математике мы все были в одном положении, так что это имело и свою пользу – не давать некоторым из нас слишком задирать свой нос. В целом атмосфера была дружелюбной, и никаких конфликтов в нашей школе почти не наблюдалось даже в начале 50-х годов – последних лет «зрелого сталинизма». Я не знаю, что думали и о чём говорили родители моих соучеников дома, но в школе все вели себя безупречно. На моей памяти произошёл лишь один инцидент весной 1945 года, когда школа переехала в новое здание.

Как-то раз на уроке сольфеджио одна девочка, принятая в ЦМШ в начале учебного года, и занимавшаяся в параллельном классе, неожиданно сказала: «Я не буду петь еврейскую песню!» (речь шла об отрывке в учебнике сольфеджио). Это было чрезвычайным происшествием! Немедленно были вызваны её родители. Мы были свидетелями этой запомнившейся сцены, потому что была перемена между уроками. Отец девочки – инженер автозавода ЗИС, что называется, не знал, куда деваться от стыда. Мать выглядела женщиной скромной, казалось, не понимавшей вообще, что тут происходит. Она явно не могла понять, чем вызван такой гнев нашей классной руководительницы. Наталия Семёновна Богачёва гремела на весь коридор: «Позор! Какая гадость! Где ты набралась этой дряни? Таким, как ты, не место в этой школе!» Наверное, сегодня многие подумают, что с родителями девочки следовало поговорить в учительской, а не в коридоре, при всех учениках и учителях. Но, пожалуй, Наталья Семёновна вполне сознавала, что делает – она решила сразу положить конец подобным инцидентам в будущем – это было педагогическим примером и детям и родителям! Сегодня я думаю, что такая её реакция делала ей честь. Она была искренне возмущённой и непримиримой. Девочка эта покинула нашу школу после весенних экзаменов. Но вернёмся снова в ноябрь 1943 года.

Какое-то время в первом классе у нас была учительница немецкого языка, по-видимому, жившая в Германии много лет, а может быть, и родившаяся там. Она говорила по-русски правильно, но всё же казалось, что это не её родной язык. Это была интеллигентная дама, всегда в тёмно-синем костюме, уже седеющая. Она учила нас не только читать и писать по-немецки, но и немецким песням! И это в разгар войны! Все мы понимали необходимость изучения немецкого языка хотя бы для того, чтобы уметь читать латинскими буквами итальянские и немецкие обозначения темпов и характера музыки в нотах.

Много раз – снова и снова – мне вспоминается эпизод с немецкой рождественской песней «О, Tannenbaum!». Что-то сладостно-щемящее было в словах и музыке этой старой песенки. Мы пели её хором, и сегодня снова вспоминается, как за окном медленно падали крупные хлопья снега, прямо как в рождественской сказке!

Эта идиллия длилась недолго. Наши уроки походили на идиллию, но эта идиллия длилась недолго. Вскоре наша учительница исчезла. Как-то, придя утром в школу, я увидел на втором этаже плачущую Люс Вульфман. Я спросил у неё, почему она плачет. Её ответ огорчил и удивил меня: «Мы больше не будем петь “О, Tannenbaum”, у нас больше не будет нашей учительницы»… Она опять горько заплакала. Она оказалась права – больше мы не пели хором «О, Tannenbaum» и никогда больше