История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

* * *

Перед зимними каникулами в декабре 1943 года я впервые вышел на эстраду ЦМШ и исполнил в сопровождении фортепиано 2-ю и 3-ю части Концерта для скрипки Ридинга. Чувствовал я себя на ярко освещённой эстраде превосходно и явно ещё не ощущал никакого волнения на эстраде. Само присутствие на таком важном месте и удовольствие, испытанное от этой несложной музыки, оставило глубокий след в моём сознании – я настолько хорошо чувствовал себя на эстраде, что мне захотелось играть на ней как можно чаще. Важнее, чем мои восторженные ощущения от пребывания на эстраде, были отзывы членов экзаменационной комиссии. Я узнал среди них, по имевшимся у нас дома фотографиям, профессоров Гедике, Цейтлина, Цыганова, а Галину Семёновну Козолупову я часто видел в школе. После окончания экзамена Дмитрий Михайлович Цыганов сказал моему отцу, что моя игра произвела на него самое благоприятное впечатление «своей несвойственной детям собранностью и чувством эстрады». Он даже дополнил эту похвалу и добавил, что в будущем, если всё будет развиваться хорошо, он был бы рад меня видеть в своём классе. Слова эти он адресовал не мне, а моему отцу, который сам был его учеником, так что я впервые услышал такую похвалу и был окрылён своим дебютом на эстраде.

К этому времени относится ещё одно запомнившееся событие – концерт учащихся всех классов ЦМШ. Как я понимаю, концерт был приурочен к наступавшему Новому году, то есть был тем, что на Западе и в дореволюционной России было Рождественской ёлкой. В этом концерте принимали участие все мы: первоклассники читали в лицах какое-то стихотворение советского поэта, посвящённое мечтам советских детей о будущей профессии (что было уже неактуально для нас!). Кое-кто из приехавших старшеклассников также выступил на этом концерте – впервые я услышал невероятно талантливого Игоря Безродного, сыгравшего «Романс» Глиэра и «Скерцо-тарантеллу» Венявского. Но самое большое впечатление на меня произвело выступление девочки-пианистки, которая занималась также балетом. Её звали Инна Юшкевич. Когда открылся занавес нашей маленькой сцены, она полусидела на старинном стуле в длинной белой балетной пачке с голубой лентой на поясе, со свисавшими вниз концами, слегка скрестив по-балетному вытянутые руки. Её светлые длинные волосы были расчёсаны на одну сторону влево и прекрасно подчёркивали овал лица. Она была не по возрасту высокой, но на сцене держалась очень уверенно и прелестно станцевала «Музыкальный момент» Шуберта, исполненный на скрипке каким-то учеником старших классов. До сих пор помнится момент открытия занавеса, светловолосая девочка, как на старинной картинке, внезапно ожившая и так романтично исполнившая свой танец. Инна Юшкевич ушла из школы примерно из пятого класса и перевелась в Музыкальное училище при Консерватории, которое она и закончила. Я её встретил много лет спустя – в 1959 году случайно пришёл со своей тогдашней приятельницей в дом жены её родного брата. Это была Инна Юшкевич! Она узнала меня, и я с удовольствием напомнил ей о том выступлении на школьной сцене. Она к этому времени была матерью двух дочек-школьниц и, конечно, была приятно удивлена тем, что произвела тогда своим балетным выступлением столь яркое и романтическое впечатление.

* * *

С осени 1943 года в школе начали заниматься старшеклассники, и тут мы стали свидетелями игры уже вполне сложившихся мастеров, хотя ещё и совсем почти подростков. Это был уже упоминавшийся Игорь Безродный, блестящий виртуоз Эдик Грач (помню его вступительный экзамен также в старой ЦМШ, совершенно ошеломивший даже взрослых музыкантов, пришедших в школу ради того, чтобы услышать юного артиста. Они находили, что в его игре было что-то от гениального Мирона Борисовича Полякина), пианисты Лазарь Берман и Антон Гинзбург, виолончелисты Виктор Симон и Татьяна Прийменко – словом, цвет тогдашней нашей школы!

Мои же занятия после первого окрыляющего выступления на эстраде стали какими-то тоскливыми и попросту нудными. Я понимал необходимость рутинной работы над гаммами и этюдами, но мне становились всё скучнее и неинтереснее занятия на уроках с моей учительницей. Как мне кажется сегодня, этому способствовали два момента – она меня не любила, и она не могла сама сыграть на скрипке и вообще показать на инструменте хоть что-нибудь вдохновляющее. Почему она меня не любила? Такое бывает в учебном процессе – без всяких оснований и причин одни ученики нравятся, а другие почему-то вызывают раздражение. Называла она меня всегда по фамилии, которая в её одесском произношении звучала как «Щильман». Я сколько не практиковался, но сам произнести этого так и не смог – немедленно после короткого «Щ» шла буква «И».

Но выхода не было, и приходилось тоскливо заниматься ежедневной рутиной, от чего я впадал в какое-то сонное безразличие.

И тут… Мои родители достали для меня билет в Большой театр на балет «Шопениана» (шёл ещё какой-то короткий балет, но я его не помню, потому что «Шопениана» затмила всё и произвела неизгладимое и незабываемое впечатление!) Сюита эта всегда шла в инструментовке Рогаль-Левицкого, и оркестр ГАБТа звучал совершенно волшебно в то солнечное осеннее утро 1944 года. Этот синтез трёх искусств – музыки, танца и сценического оформления совершенно околдовал меня, и я вполне серьёзно сказал себе, что играть в таком оркестре такую музыку было бы достойной наградой в будущем за сегодняшние мучения на уроках с моей учительницей. Конечно, я мыслил тогда другими словами, но чувство своё помню и сегодня.

А в самом начале января 1944 года я услышал в Большом зале Консерватории впервые в жизни настоящего концертного скрипача – виртуоза Бориса Гольдштейна, исполнившего целое концертное отделение с оркестром. Его программа, если не ошибаюсь, в основном состояла из мелких пьес Чайковского (пяти пьес для скрипки), Глазунова, Глиэра, а в завершении всего артист исполнил 24-й каприс Паганини с оркестровым аккомпанементом.

Игра Гольдштейна произвела на меня исключительное впечатление прежде всего своим волшебным звуком – каким-то «золотым», большим и тёплым, как бы разливавшимся по моему телу. Это было блаженное ощущение от самой природы звука, полностью и легко заполнявшего огромное пространство Большого зала. Каприс Паганини был исполнен с блеском и такой лёгкостью, что показался совсем не трудным. Одним словом, выступление Гольдштейна утвердило меня во мнении, что не только надо продолжать заниматься, но и необходимо постараться доказать своей учительнице, что я чего-то стою и что она не вполне справедливо оценивает мои усилия и возможности. Доказать,