Русь и варяги. Взаимовлияние культур - Олег Львович Губарев

варягами. Русские князья используют эти дружины в бою, но не жалуют их за буйство и склонность к насилию. Так, Владимир, отпуская от себя этих варягов в Византию, предупреждает императора о том, что их лучше держать разобщенными во избежание беспорядков (ПВЛ ч. 1 1950).

Гибридные артефакты

и «скандинавская вуаль»

В свеонской Бирке, являющейся последней скандинавской базой на пути «из варяг в греки», найдены гибридные артефакты. Это указывает на культурные контакты, которые имели место в этом торговом центре. Но по находкам в погребениях оказалось невозможно определить этнический состав тех или иных групп населения. Однако в последнее время появляется довольно много работ по мультикультурным и полиэтническим обществам, и, в том числе, в период раннего Средневековья. Гипотеза однородного населения Бирки подвергается в последнее время серьезной критике.

В качестве примера часто встречающейся адаптации чужеродных вещей скандинавами можно привести пример из погребения Bj 954, где накладка ремня из Волжской Булгарии была превращена в женскую подвеску (Gustin 2017: 242–244).

Шведская исследовательница И. Густин указывает, что вещи смешанного, гибридного характера встречаются не только в Бирке, но и в различных эмпориях на торговом пути с Запада на Восток: в Хедебю, в Старой Ладоге, Рюриковом Городище, в Гнездово. Во всех этих центрах наблюдаются большие вариации в погребальных обрядах.

В качестве этнических маркеров скандинавского присутствия выступают находки парных овальных фибул, связанных с особенностями ношения женского скандинавского костюма, также, как находки женских височных колец являются общепризнанным маркером присутствия славянского населения (Hakansdotter 2013: 26).

Образцы плетеного орнамента на Руси.

1 — голосник из Новгородской Софии (Медынцева 1970: 149), 2 — колт из Льговского клада (Рыбаков 1953: 93)

Однако еще Т. Арне отмечал на Руси большое количество археологических находок смешанного характера — как признак второго и третьего поколений скандинавов-русов, уже терявших память о скандинавских культурных традициях. Как указывает Л. Хаконсдоттир, находки гибридных артефактов создают опасность необъективной интерпретации. Или, исключая следы местного влияния, они рассматриваются как доказательства колонизации скандинавами данной территории, или рассматриваются как типично местные вещи, не носящие никаких следов скандинавских традиций.

«The correlation between archaeological material and the owner's or user's ethnic identity certainly exists, but it is not as clear or simple as one might believe. The concept of transmigrant people helps us keep in mind that people moving from one place to another are neither lost in their new environment, nor stuck in their old ethnic identity. In future research concerning Viking Age trading contacts, I call for renewed attention to hybrid artifacts, and for awareness of and tolerance for variations within presupposed ethnic categories»[31](Hâkansdotter 2013: 28).

На пути признания скандинавского влияния на культуру Древней Руси стояла официальная идеология антинорманизма. Так, Д. А. Авдусин в статье об Арциховском признает: «А. В. Арциховский неоднократно говорил, что ничего скандинавского в Новгороде нет, что его создали славяне, составившие древнейшее население. Он боялся появления большого количества скандинавских древностей в ранних слоях... Он не хотел признавать скандинавский характер некоторых даже третьестепенных находок. Он не хотел замечать, что некоторые древнерусские орнаменты (например, городчатый, в виде ступенек) восходят к скандинавским образцам, к тому же более древним. Только наедине он говорил мне, что его раздражает часто встречающаяся в орнаменте вещей плетенка. «Все-таки в ней есть что-то скандинавское». В варяжском вопросе он был крайним антинорманистом...» (курсив мой. — О. Г.) (Авдусин 1994: 29–30).

И только после распада СССР, отмены цензуры и возврата к объективным историческим исследованиям в работах историков и археологов стало возможным определить ту степень влияния, которую оказали норманны и другие народы на культуру Древней Руси. Влияние это было весьма значительным.

Заключение

Влияние появления Руси

на раннесредневековый мир

Говоря о древнерусской цивилизации, мы выделяем в основном два ее компонента — скандинавский и славянский, хотя на самом деле это сплав многих культур и влияний, отразившихся в итоге в древнерусском искусстве, культуре и жизни. Просто ранние влияния были приглушены и забыты, поскольку время появления письменности отстояло от появления Рюрика с его дружиной почти на триста лет. Поэтому, естественно, что в письменных источниках речь идет о современных их составлению влияниях на культуру Древней Руси хазар и византийцев. А более ранние заимствования и влияния культуры фризов и франков остались в виде следов, как в материальной культуре, так и в нарративе. И все эти влияния были поглощены в ходе славянской ассимиляции и аккультурации варягов-русов.

Если мы принимаем гипотезу тождества Рюрика и Рёрика Фрисландского, то история русов начинается на Западе, сначала в Ютландии, а потом и на территории империи франков. В пользу этой гипотезы нет прямых доказательств, но количество косвенных достаточно велико.

«Дружина многа и предивна».

Изображение корабля норманнов из манускрипта франков «Житие св. Альбина», ок. 1100 г. (Wamers, 2002: 237)

В Ютландии история клана Скьёльдунгов уходит корнями в эпоху, описываемую англо-саксонским эпосом «Беовульф». Когда в легендарной древности отношения между фризами короля Финна, данами Хродгара и гаутами Хигелака служили источником для создания поэтических произведений вроде «Беовульфа» и «Видсида» (Bremmer 2004: 3-31).

Мы бы так и считали все это поэтическим вымыслом, если бы не упоминание в «Истории франков» Григория Турского о походе данов под началом короля Хлохилаиха (Хигелака) во Фризию, где после первоначальных успехов даны были разбиты, а их король погиб. Этот эпизод является лишним подтверждением того факта, что «аргумент «от умолчания» (ex silencio) обладает очень ограниченной доказательностью.

Как это ни удивительно, но прибытие сотни кораблей Харальда Клака в Ингельгейм по Рейну вызвало у франков мощной империи Каролингов такие же чувства восхищения и тревоги, описанные Эрмольдом Нигеллусом в своей поэме, посвященной этому событию (Wamers 2002: 237), как и прибытие Рюрика с дружиной в земли славян и финнов.

Будущие русы Рюрика во время пребывания на территории империи франков знакомятся с дипломатией, ленной системой, чеканкой монеты, дальней торговлей, организацией военного дела и социальной системой империи. Эта культурная диффузия создает предпосылки для образования государственности на Северо-Западе Восточной Европы, куда мигрировали «фризские даны» Рюрика, «дружина многа и предивна», как описал их новгородский летописец (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов 1950: 106).

Причем это относится не только к данам Рюрика. Модель социальных отношений империи франков через культурное влияние воспринималась их соседями. «This powerful, expansionist society [Carolingian empire] not only interacted and influenced the development of state structures on its