Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

крушить вражьи орды, наседающие на Родину, хотят большую золотую звезду себе лично. Но планам очень многих из них сбыться не суждено никогда. Кому-то достанутся звёздочки поменьше. Кому-то — значительно больше. Но не на петлицах и рукавах.

Другого глупо было и ожидать. Военное время, не так давно прошли железными мётлами очередные партийные чистки, в том числе в высшем комсоставе. И если излишне бдительных и самонадеянных военврачей первых рангов просто и быстро убирают с доски, то генералам некоторым запросто можно было на доски попасть. На мемориальные.

— Так что работайте, товарищ Николин, работайте, — закончил Дед своим прежним глуховатым голосом. В котором мне отчётливо послышался грузинский акцент.

На бюро обкома меня не вызывали. Мы в тот вечер сидели дома с Оксаной, доедая яблочное варенье, слушая Изабеллу Юрьеву. Жена заметно боялась — с её-то опытом. Говорила, что «рассмотрение дела в отсутствие обвиняемого — дурной знак!». Я успокаивал, как мог, уверяя, что по всем признакам из обвиняемых переквалифицировался или в обвинители, или хотя бы в свидетели. А потом позвонил телефон, заставив подскочить нас обоих, и Вася Васин, безуспешно скрывая радость, сказал, что завтра уроки в школе пройдут по расписанию. И что на отсутствие некоторых особо бравых учеников внимания обращать не стоит.

Пятерых студентов, «Базаровых», так и не ставших «Парацельсами», я больше никогда не видел. Акима Михайловича Бравермана — видел ещё один раз.

Глава 9

До последней капли крови

В эшелоне, пришедшем со стороны Тулы, было всего семь вагонов вместо привычных семнадцати. И четыре из них ещё дымились. Из-под обугленных досок полз, сдуваемый встречным ветерком, густо-серый дым. Где-то в недрах паровоза зло и как-то обиженно шипела вода. Пахло гарью, прогоревшим каменным углём, креозотом и той ни с чем не сравнимой вонью, с какой горят человеческие плоть и кровь.

— Саня, воды на них! — крикнул я Панькову, стараясь переорать свист, лягз и скрежет, с которым раненый паровоз тащил изуродованные вагоны по рельсам, чтобы дотянуть их до наших «транспортёрных летучих носилок».

Чекист метнулся куда-то за корпус, и почти сразу оттуда показалась колёсная цистерна, покрытая копотью — под ними в ожидании поездов жгли костры. Бойцы Мальцева уже разворачивали рукава, вставали на рычаги насосов, готовясь заливать тлеющие вагоны. С кашлем и хрюканьем вырвался первый фонтан воды, ударив в обугленный бок третьей теплушки, и оттуда повалил густой пар. Неожиданно белый, в отличие от клубов тёмного дыма, окутывавших вагоны, пережившие бомбардировку.

— Коля, перекинь своих с дальних рядов! Не тащите поезд к тому концу! — Чарный уже бежал, передавая команду дальше. Санитары с трёх последних по ходу движения поезда «конвейерных лент» подхватывали сумки и срывались к нему навстречу. Покрытый кровью и сажей машинист махал из кабины и что-то орал, но его слышно почти не было. У него не было кисти на левой руке, вместо неё предплечье заканчивалось клубком тряпок. Серо-красных.

Поезд остановился. Но я этого уже не видел, потому что нырнул внутрь, в операционную. То, что могло и должно было сейчас начаться, требовало занять и мой пост, у среднего стола. Первая партия раненых, судя по тому, как дружно зазвенели-залязгали карабины «летучих носилок», уже пошла. А это означало, что через пять-семь минут ко мне на стол начнут поступать те, кому плевать, догорят ли остальные вагоны многострадального военно-санитарного поезда. Потому что, как ни цинично это звучит, своя жизнь почти всегда заботит больше, чем прочие. И всех. Кроме странных молодых врачей после двух контузий, злых и усталых чекистов, медиков и железнодорожников. Тех, кто отвечал за свою работу здесь, на станционной площадке, превратившейся за невозможно короткое время в приёмно-сортировочный корпус «четырёхсотого», расположившийся там, где можно было оказывать помощь быстрее, сразу. Вырвавшийся вперёд, на острие атаки, почти на километр от основных корпусов госпиталя. От протезного цеха, школы и общежитий, конечно, ближе.

Слева и справа за большими стёклами заканчивали мыться к операциям Вова Войлошников и Оля Шиханова. Стеклянные перегородки между оперблоками были очень удачным решением — света было много, и это позволяло видеть, что происходит у коллег-соседей, не отрываясь от работы. Вова, усатый казак-хирург, появившийся в «четырёхсотом» чуть больше недели назад, уже стоял у своего стола, разминая пальцы. Почуяв как-то мой взгляд, поднял глаза и подмигнул над маской. Оля, в очках, удерживаемых на затылке сероватой бельевой резинкой, с упрямо сжатыми губами, внимательно смотрела на носилки, появившиеся в распахнутых створках и без промедления полетевшие к столу первичной обработки. С них капало красным. Оксана, кажется, намекала, что недолго Ольге осталось быть Шихановой — по школе ходили слухи, что казак и казачка собирались расписаться ещё до окончания учёбы. Впрочем, сейчас было вообще не до слухов.

Первый раненый лёг на стол через пару минут после того, как я занял своё место. Молодой лейтенант, осколочное ранение бедра, жгут, судя по неприглядного вида бумажке, заляпанной красными пятнами, наложили первоначально восемь часов назад. Наверное, ещё в Туле или где-то под ней. Быстро мчал эшелон, обычно часов четырнадцать уходило на доставку с того направления. Или наши насовали-таки Гудериану? О наступлении под Тулой с тихим восторгом говорили все. С тихим — потому что боялись сглазить.

Конечность уже начала синеть, но пульс на стопе ещё прощупывался — слабый, но живой. Я вскрыл рану, оценивая масштаб. Осколок прошёл через мышцы, задев бедренную кость, но артерия была цела. Перевязал сосуды, обработал рану, убирая всё то, что могло помешать заживлению и восстановлению. Убирать пришлось многое, за это мне никогда и не нравились осколочные. Пульки в этом смысле и впрямь как-то деликатнее, как говорил тот доктор в книжке Буссенара про капитана Сорви-голову. Аккуратное отверстие, логичный раневой канал, лечи — не хочу. От корявых кусков рваного железа подобной элегантности ждать не приходилось. Эти в воем и визгом врывались в живые ткани и делали их мёртвыми.

На работу ушло минут сорок. Носилки двинулись, по моему кивку уводя раненого на «третий этап», к Славе и Владу, которым предстояло закончить начатое мной. И тут я краем глаза уловил движение в соседнем оперблоке. Оля стояла над своим столом, склонившись над раненым, работая на его левой ноге, тоже где-то в районе бедра, кажется. Я не видел сквозь стекло деталей, но что-то в её позе, напряжённо-застывшей, с поднятыми высоко плечами, мне не понравилось.

Но всматриваться не было времени — второй раненый, старшина с проникающим ранением груди, приехал ко мне, едва успели убрать