Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

что могло мне помочь — это утопить его первым. Это было неприятно, но если для спасения жизни требовалось удалить опухоль или даже целый орган — то нужно было удалять, а не терзаться этичностью поступков и размышлений. Резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонита.

— Подготовился, я смотрю, — с каким-то даже уважением протянул Дед, листая тетради, исписанные кругом разборчивым округлым почерком. Не моим, ясное дело — Катя Белова продолжала вести строгий учёт.

— Чем больше бумаги — тем чище задница, — пожал я плечами, вспомнив старинную военную и бухгалтерскую мудрость.

— Ловко! — восхитился Завиленский. — И не поспоришь ведь! Андрюша, а когда, ты говоришь, товарищи соберутся на бюро?

— А я не говорил, старый ты прохиндей, — поддел его Березин. — Но зато совершенно уверен в том, что когда это случится, к примеру, послезавтра, то у товарища первого секретаря будут на руках такие козыри, какие Акиму Михайловичу и в страшных снах не снились. Но начнут. Непременно начнут.

При этом лицо его снова стало менее похожим на человеческое, и совсем уж непохожим на мирного пожилого пенсионера в старомодном костюме-тройке, спокойно обсуждавшего что-то с друзьями за столом. По нему было видно, что он получил цель и задачу. И тем, кто собирался помешать их достижению старым чекистом, можно было только посочувствовать. При желании, которого у меня, конечно, не было. А то, как преображался товарищ Березин при необходимости, я прекрасно знал и без сегодняшних подтверждений его многогранной натуры.

— Вот такие пироги, Ваня, — сказал он в тот раз.

Я как раз подписывал ходатайство о переводе пациента «Н», курируемого облуправлением НКВД, в нейрологический госпиталь «двадцать шесть восемьдесят семь» к Леониду Фёдоровичу Бурнштейну, с которым нас познакомил не так давно Покровский. Это к нему собиралась отправить контуженных с эшелона, с которым мы прибыли в Тамбов, тощая военфельдшер Костакова. Фигурировавшая в ряде виденных мной, пусть и из рук Березина, документов, как «Фря». Странно, вроде бы тысячу лет назад это всё было: бомбёжка, операции прямо у горящих вагонов, неприятная сцена с пухлым-рыхлым Апполинарием. А вроде как и недавно совсем. Странно идёт время на войне.

Дед в очередной раз показывал мне, не выпуская из рук, выдержки, видимо, из протоколов допроса Шульца. И каждое новое знание, как и предупреждала Библия, только множило печаль.

Вопреки опасениям Покровского, Березин и Митряшов никуда не делись, как и Мальцев, Васин и Паньков, как и несколько отделений дзержинцев, обеспечивавших покой и безопасность «четырёхсотого» и школы. Прогуливаясь подальше от стен госпиталя, Николай Сергеевич поделился опасением, что за череду диверсий в Тамбове верхушку НКВД точно сменят. На мои осторожные вопросы об этом, Дед отвечал предсказуемо неохотно, предельно кратко, а потом ещё взял с меня несколько подписей.

Диверсий и взрывов должно было быть больше, гораздо больше. И то, что в городе не воцарился хаос, ужас и смертельная бактериологическая опасность, было целиком и полностью заслугой этих людей, которые никогда не спят. А за ошибку с объектом их, как он выразился, только «мягко пожурили». Я тогда поёжился, не желая даже думать о том, как могут «мягко журить» в их кругах. Но протоколы подтверждали, что операция «Фауст», проводимая на территории Тамбова и Тамбовской области Абвером, была одной из самых масштабных. Её реализация должна была нанести небывалый урон Красной Армии, пробить брешь на юго-западном направлении для молниеносного наступления сил Вермахта, стать серьёзной победой, дать начало прорыву, сравнимому с операцией «Тайфун». Но не сложилось.

Бойцы и командиры, начальники и сотрудники НКВД стали той самой невидимой, но нерушимой стеной на пути фашистов. Общее число арестованных исчислялось не десятками — сотнями. И та жуть, что творилась вокруг меня и «четырёхсотого», перестала казаться жутью, едва пришло понимание того, как, насколько по-другому могли бы развиться события. И разом ушла вся дурацкая детская обида на Деда за то, что плохо стерёг такого нужного и сверхценного меня, что не уберёг от бомбёжки Оксану. И даже стыдно стало. Этот сухощавый дедушка не просто терял и хоронил друзей и сослуживцев, не просто помнил поимённо каждого, не деля на военных и гражданских. Он и такие как он предотвратили кошмар небывалого масштаба. На этом участке фронта небывалого. Но сопоставимого, пожалуй, с Киевом, Смоленском, Брянском или той же Вязьмой. И думать о том, что произошло бы, прощёлкай чекисты, было по-настоящему страшно.

— Вот такие пироги, — вздохнув, повторил он.

— Вы и ваши товарищи — настоящие защитники Родины, Андрей Ильич, — совершенно честно сказал я. Просто потому, что больше говорить было не о чем. Да и сказанное было очевидным.

— Одни из, Ваня. Войну ведёт не только Красная Армия и флот, не только бойцы и труженики тыла. Каждый советский человек насмерть стоит за Родину, — негромко, но убеждённо ответил Дед. Ссутулившийся на стуле в кабинете Покровского старый человек в старом костюме. Глядя на которого ни за что не подумаешь, что такой мог не то, что провернуть, а даже просто участвовать в том, что стало известно мне. А ведь сколького я ещё не знал…

— И от этого ещё обиднее то, что некоторые, как ты говоришь, несознательные пытаются своими мелочными бумажными душонками ладно бы примазаться, а то — помешать!..

Березин оборвал сам себя, почувствовав, что рискует сорваться на крик или в лучшем случае рычание. И я понимал его как никто, наверное. И в части ненависти к бумажным душонкам, и особенно — в части искреннего и яростного недоумения по поводу того, как кто-то мог позволить себе даже задуматься о каких-то личных интересах в такую пору⁈

— Но это, Ваня, ещё не всё, — отдышавшись и привычным жестом откинув редкие седые волосы назад, проговорил Андрей Ильич. И потянулся к листу, лежавшему чуть дальше остальных. — На-ка, прочитай. Только молча, про себя.

Машинописный текст, сперва ровный и отчётливый, местами густо замазанный тушью или чернилами, местами и вовсе вырезанный бритвой, в процессе чтения стал плыть перед глазами. И только буквы «Выдержка из протокола допроса» и «Сов. секретно», к которым то и дело возвращался взгляд, оставались чёткими. Но под конец заплясали и они.

Вопрос: Вы подтверждаете, что являетесь агентом германской разведки, направленным на территорию Советского Союза для ведения диверсионной деятельности?

Ответ: Да, подтверждаю. Я являюсь сотрудником отдела «Абвер-2» германской военной разведки. В мае 1940 года я был зачислен в диверсионную школу в городке Квензен под Варшавой, где прошёл курс подготовки по специальности «диверсант-подрывник». После завершения обучения я был переброшен на территорию СССР под видом инженера-механика. Для выполнения задания