Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

стол. Гемоторакс. Я вскрыл плевральную полость, убрал кровь, ушил лёгкое. Работал быстро, привычно, почти не раздумывая, руки двигались сами. Хотя, чего там раздумывать? Не десять и не сто раз это делал, пальцы знали всё сами и без меня. Но краем сознания я всё следил за соседним блоком, ещё слышал, как за стеклом Оля что-то говорила ассистентам. Голос её звучал всё более напряжённо, отрывисто, даже чуть выше стал.

Третий раненый — сержант с раздробленной и частично размозженной голенью. Ампутация.

За временем следил как-то опосредованно, только для того, чтобы сверять в уме то, что показывали ходики над дверями с тем, что было написано в карточках или на бумажках, приколотых к одежде или бинтам. Молодой парень с серо-зелёным от боли и страха лицом поехал ко Владу со Славой, неверяще глядя на свою правую руку, оставшуюся при нём. Слева от меня, на столе для первичной обработки, почему-то никого не оказалось, значит, можно выпрямиться и потянуться до хруста в пояснице. И вдруг за стеклом раздался сдавленный, почти отчаянный крик Оли:

— Ваня! Ваня!

Она стояла у своего стола, глядя на меня сквозь стекло широко раскрытыми глазами за стёклами круглых очков. На которых были красные капли, как и на маске, шапочке и груди казачки-сибирячки. В её взгляде я впервые увидел отчаяние и, кажется, мольбу о помощи. Что-то пошло не так. И она не справлялась, она сама это точно знала.

Я рванул в соседний оперблок, на ходу хватая из рук Оксаны, метнувшейся следом, полотенце, насквозь сырое от дезраствора. Умница, когда и успела только, как заметила? Но к Олиному столу я подбежал, отшвырнув тряпку, ставшую розовой, уже с чистыми руками.

То, что увидел, заставило замереть. На полсекунды, или даже на целую.

На столе лежал боец лет тридцати, с иссиня-бледным, осунувшимся лицом. Его правая нога от бедра до колена была вскрыта широким разрезом. В ране виднелись размозжённые мышцы, обломки кости и — самое главное — концы бедренной артерии, которые Оля держала в руках, пережав в очередной, видимо, раз. Фонтан из проксимального, верхнего участка, и раскрасил её только что в алые цвета. Разрыв был на протяжении почти четырёх сантиметров. Концы сосуда были размозжены, интима, внутренний гладкий слой артерии, отслоена, и даже при максимальном натяжении — а Оля тянула, я видел, как побелели её пальцы, — сблизить их не удавалось.

— Не сходятся! — выдохнула она, увидев меня. — Я мобилизовала, сколько могла, но там всё раздавлено. Трижды пробовала сосудистый — не ложится, рвёт. Если делать шов с натяжением — лопнет. Если перевяжу — ампутация, если отпущу — он и так обескровлен. Я не знаю, что делать, Ваня. Я просто не знаю.

Она говорила торопливо, сбивчиво, задыхаясь, и в её голосе слышна была паника, которая у хирурга означает только одно: он на самом краю. Ещё немного — и руки начнут дрожать, а потом не смогут держать инструмент. И врач станет убийцей, просто потому, что не совладал с самим собой. И из-за этого умрёт другой человек.

Я слушал молча, глядя в рану. Разрыв бедренной артерии с дефектом. Критическая ишемия — конечность уже синела, кожа пошла мраморными пятнами, пульса на стопе не было. Жгут был переналожен около часа назад. В 1941 году стандартом в такой ситуации была перевязка артерии, что означало неминуемую ампутацию в ближайшие часы. Оля знала это, понимала, что ногу боец потеряет. Пошла на операцию по сохранению сосуда. Но сшить концы артерии при таком значительном дефекте не смогла. И что делать теперь — просто не знала.

А я знал.

В моём времени в такой ситуации выполнялась аутовенозная пластика, замена повреждённого участка артерии сегментом большой подкожной вены, взятым у этого же самого пациента. Здесь и сейчас такую операцию могли провести считанные единицы: Николай Алексеевич Богораз, Борис Васильевич Петровский, Александр Иванович Арутюнов — столпы, глыбы, мастодонты советской хирургии, на трудах которых я учился. Наверное, Бурденко и Данайтис. Но не в полевых условиях, а в клиниках при институтах. Не на слетевшем с разбомбленного эшелона раненом в приёмнике Тамбова. Сосудистая хирургия только начинала развиваться, и в условиях фронта единственно надёжным методом считалась перевязка сосуда и последующая ампутация. Но я не собирался перевязывать.

— Оля, — сказал я спокойно и уверенно, даже немного равнодушно и сухо. — Ты знаешь, где расположена большая подкожная вена?

Она моргнула, не понимая. Оксана протёрла ей стёкла очков от алых брызг.

— На бедре, товарищ Шиханова. Она расположена на бедре, от паха до колена. Ты сможешь взять из неё сегмент?

— Зачем? — она посмотрела на меня, как на сумасшедшего. — У него же артерия разорвана, а ты про вену…

— Затем, что мы заменим повреждённый участок артерии веной. Возьмём кусок вены с его же бедра и вошьём в дефект.

Я видел, как в её глазах проносились одно за другим, сменяя друг друга, непонимание, недоверие, сомнение и, наконец, надежда. Но главное — не было страха. Она не отшатнулась, не сказала «это же невозможно». Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было то, что я видел в глазах у каждого из «Парацельсов» — готовность учиться. Запоминать, осваивать и применять любые практики, даже те, что кажутся странными и невероятными. И спасать жизни.

— Научи, — коротко сказала она, сдвигаясь на шаг, уступая мне место ведущего.

Я взял поданный Оксаной скальпель. Разрез на внутренней поверхности бедра, подсушить, разделение тканей, поиск вены. Синеватая, эластичная, едва заметно пульсирующая, она не удивила, оказавшись именно там, где природой ей и полагалось быть. Отличный трансплантат. Я отсепарировал сегмент длиной около пяти сантиметров, перевязал коллатерали, извлёк его. Затем промыл раствором гепарина, которого теперь было чуть больше, чем тот экспериментальный сувенирный флакончик Ильиной, и уложил в тёплый физраствор.

— Теперь артерия, — так же спокойно проговорил, возвращаясь к основному полю. — Смотрите внимательно.

Я взял венозный трансплантат и начал вшивать его в дефект артерии. Техника была ювелирной, что-то похожее я видел в музеях и на восточных базарах, когда седой старик вёл по серебряному или медному сосуду или кинжалу плотный непрерывный чеканный рисунок. Неожиданно пришедшее на ум сравнение понравилось даже мне самому: и впрямь чем-то походило на орнамент «мархарай» кубачинских мастеров Дагестана, виденный мной в одном из редких отпусков. Только тут не было цветов и листьев. Кровь была, много.

Непрерывный сосудистый шов тонким шёлком, не касавшийся внутренних стенок артерии. Каждый стежок — на расстоянии не больше миллиметра друг от друга. Вена идеально легла в