Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Я присел, достал телефон и поставил точку на карте. Связь тут ловила через раз, но спутник держал карту, точка легла куда надо. Потом я достал из сумки первый контейнер под грунт, рукой в перчатке набрал в него земли с листьями из-под самой вмятины, закрыл и подписал.

Если в лесу кто-то поставил экстрактор, он должен быть где-то здесь, у первых находок. Я знал, как эта штука выглядит и как работает, одну такую я держал в руках у себя в клинике и потом запер в сейф.

Железка размером с кулак, работает на резонансной частоте, тянет из Ядра по капле и следов в крови не оставляет. Ставят её так, чтобы не нашли, под мох или в развилку корней.

Зверь ходит мимо, Ядро понемногу садится, день за днём, пока не сядет совсем. Это укладывалось в картину лучше всякой эпидемии, я обошёл ольху, разгребая листья носком ботинка. Потом обошёл соседнюю. Заглянув в развилку корней, я ощупал старый пень у воды и сунул руку под каждую корягу в пределах десяти шагов. Мох был холодный, ничего твёрже шишки я под ним не нашёл.

— Что ищете? — спросил Матвей. Он стоял чуть выше по склону, с ружьём за спиной, и смотрел на меня.

— Железку, — ответил я. — Такую, которую кто-то мог сюда положить нарочно. С кулак величиной, может, чуть больше. Вы тут ничего чужого не находили? Не в лесу вообще, а именно здесь, у ручья? Банку, коробку, провод?

Матвей подумал.

— Бутылку находил. Пластиковую, — вспомнил он. — В прошлый раз приезжали профессора, оставили.

— Это не то, — я стянул перчатку и вытер ладонь о штаны.

Мы пошли дальше вдоль ручья. Ручей тёк в сторону покоса, и у каждой заводи, где вода стояла спокойно и берег был истоптан, я останавливался. Заводей таких, с копытными и птичьими следами на песке, я насчитал за первый час четыре.

У каждой я доставал контейнер, набирал воду с середины, где она была прозрачной, закрывал крышку и подписывал номер, а на листке против номера писал, что это за место, как умел: «ольха», «поворот у бревна». Петрович просил в графах место и время, время я ставил по браслету.

Матвей смотрел на это молча. На третьей заводи он всё-таки спросил:

— А зачем воду? — спросил он, кивнув на контейнер у меня в руке.

— Отдам в лабораторию. Есть у меня там один человек, он вытянет всё, что в ней растворено, до последней соринки. Если в ручье что-то есть, он найдёт.

— Профессора тоже брали, — напомнил Матвей.

Он это сказал, и я вспомнил пластиковую бутылку у ручья. Профессора взяли воду и уехали, оставив после себя бутылку.

— Знаю. Мне сказали, — я подписал крышку.

— И что нашли? — он не отставал.

— Ничего. Мне и это сказали, — я закрутил крышку. — Только у меня свой человек, и я ему верю больше, чем профессорам.

Матвей ничего на это не ответил, но стал чуть внимательнее смотреть.

За ручьём был обычный лес. Ольха у воды сменилась осиной с берёзой, под ногами был мох и рыжий, по-осеннему сухой папоротник. Здесь было светло, сквозь редкие кроны падало солнце, и я, идя за Матвеем, ловил себя на том, что ищу глазами не экстрактор, а то, что видел в больных лесах раньше.

Засохшие верхушки и чёрные потёки на стволах. Ничего такого здесь не было. Лес был здоровый, и это бросалось в глаза сильнее, чем бросилась бы любая болезнь.

Просека открылась через полчаса, она была широкая, заросшая по пояс кипреем и малиной. Столбов на ней давно не было, только гнилые пни от них торчали через равные промежутки. Матвей показал, где лежали две сизые, в десяти шагах одна от другой, я поставил две точки, а третью, там, где, по его словам, на прошлой неделе нашли зайца. За просекой началась вырубка, за вырубкой покос.

На покосе Матвей показал ещё три места. Два по краю, у самой опушки, третье дальше, к ельнику, в высокой траве. Я поставил точки, остановился у ельника и посмотрел на карту.

Точки лежали как попало. Одна у воды, две на сухом, в тени и на солнце поровну. Никакой линии, круга вокруг чего-нибудь одного. Расстояние между крайними было около двух километров. Общее у них было одно, все они лежали по эту сторону от деревни, и больше никакого порядка в них не было.

— Хаос, — проговорил я вслух.

— Я и говорю, зараза, — согласился Матвей.

Он не понял меня, а я не стал объяснять. Зараза как раз дала бы порядок, очаг и расходящиеся от него круги. То, что я видел на карте, работало по всему лесу сразу, где угодно, и границей у него была улица.

В ельнике мы нашли зайцев.

Первого увидел Матвей. Он шёл впереди, остановился и показал рукой, ничего не сказав. Заяц лежал на боку под нижними лапами ели, он был бурый, крупный, с белеющим к зиме брюхом. В двадцати шагах от него, уже на открытом месте, лежал второй, поменьше. Оба лежали спокойно. Разбросанной шерсти вокруг не было, крови тоже.

Я поставил точки, взял грунт из-под каждого и присел над первым.

Зрачки у него были ровные, круглые, роговица ещё блестела. Я потрогал челюсть, потом заднюю лапу. Челюсть уже взялась, лапа сгибалась почти свободно, окоченение только пошло по телу от головы вниз, и по нему выходило, что умер заяц под утро, часа за четыре до нашего прихода, никак не раньше. Живот был полный и мягкий. Я раздвинул губы. В пасти лежала недожеванная трава.

Второй заяц был такой же, с таким же зрачком и с той же травой во рту.

Заяц кормится ночью и под утро. Этот наелся и лёг, а умер, не дожевав, в ту же минуту, не дёрнувшись и не попытавшись встать. Утром у сарая птицы умерли так же, с полным зобом и в целом пере. Что бы это ни было, оно приходило ночью за сытым зверем посреди еды и забирало его целиком, ничего не тронув снаружи.

Матвей ждал, пока я закончу, и стоял на месте. Я обернулся на него.

— Кладите в мешок, — я поднялся с корточек. — Обоих. Дома посмотрю их изнутри.

Он взял зайцев за уши, и опустил в мешок.

Косулю мы нашли у самого ельника, на границе покоса и первых елей, через полкилометра. Её было видно издалека, рыжая на зелёном. Я прибавил шагу, Матвей за мной не пошёл. Когда я обернулся, он стоял шагах в