История философии - Энтони Грейлинг

закона и опираются на силу своего положения, в стране будет порядок, в противном случае — смута». Поскольку способные от природы правители — редкость, институциональные механизмы власти и закона необходимо поддерживать, чтобы государство могло функционировать даже при посредственном руководстве. Забудьте о попытках править с помощью добродетели, особенно если добродетели у правителя немного. Только осуществление власти способно гарантировать, что народ останется послушным.

И этот глубокий реализм пронизывает всю легистскую теорию: её сторонники соглашались с Сюнь-цзы в том, что простые люди в основе своей склонны к эгоизму и пороку, хотя их интересовало не обсуждение природы человека как таковой, а практические способы обуздания худших её проявлений. Легизм демонстрировал крайний цинизм по отношению к сяо жэнь, простому народу (буквально эти слова означают «маленький человек»): Хань Фэй утверждал, что у них ум младенцев, и заявлял, что разумный правитель полагается не на надежду, что подданные пожелают ему блага, а на уверенность, что они не смогут причинить ему вреда. Другие легисты советовали принимать меры к тому, чтобы ослабить способность народа восстать против своего владыки. Шан Ян говорил, что народ должен быть постоянно занят либо земледелием, либо войной: это не только лишит людей времени на бунты, но и обеспечит мощь государства в других сферах.

Хань Фэй также советовал: в то время как законы — фа — должны обнародоваться как можно шире, государственную стратегию — шу — следует держать в строжайшем секрете. Стратегия и планы эффективны лишь тогда, когда удаётся избежать противодействия им или свести его к минимуму, а народ политически беспомощен, пока не знает намерений власти. Народ — это инструмент в руках правителя; люди служат для преумножения его богатства и влияния, и необходимо следить за тем, чтобы они не получили преимуществ, из-за которых станут менее послушными. Это требование распространяется и на недопущение того, чтобы в частных руках скапливалось слишком много богатств, ведь богатство — это тоже власть.

Единственным государством, где легизм был претворен в жизнь в полной мере, стало царство Цинь. Сторонники столь драконовского подхода могли бы утверждать, что именно поэтому правитель Цинь в конечном итоге стал императором единого Китая. Когда Сюнь-цзы посетил Цинь в начале III века до н. э., он обнаружил, что народ там темен и запуган, чиновники закостенелы и безлики, а само общество кажется отсталым, жестоким и серым. И, как это обычно бывает при практическом воплощении подобных идей, их проповедники сами пали их жертвой, стоило им впасть в немилость у правителей, которым они служили: Шан Яна привязали к четырем колесницам и разорвали на части; Ли Сы был публично рассечен надвое; Хань Фэй покончил с собой в тюрьме, чтобы избежать столь же ужасной казни.

Возможно, этим несчастным философам-политикам следовало подготовиться к своей участи — или избежать её, — обратившись к «И цзину», «Книге перемен», знаменитому гадательному тексту, создание которого относят примерно к 1000 г. до н. э. Свою нынешнюю базовую структуру — хотя существуют и варианты — книга обрела в конце первого тысячелетия до н. э. Она содержит комбинации линий в виде гексаграмм с толкованиями к каждой гексаграмме и к каждой линии, чем-то похожими на записки с предсказаниями из китайского печенья. Философски интересным аспектом «И цзина» является свод комментариев, которые со временем были к нему добавлены, известный как «Десять крыльев». Их авторство по традиции приписывалось Конфуцию — скорее для удобства. Пророческий и загадочный характер «И цзина» допускает самые разнообразные толкования его смыслов, а также теории его происхождения и назначения; это своего рода тест Роршаха, в котором каждый всматривающийся может разглядеть целые киносеансы глубоких смыслов. Пожалуй, в этом и заключается его истинная ценность.

Примером того, как «И цзин» трактуется в современной науке, могут служить мнения исследователей, утверждающих, что он основан на систематическом наблюдении за природой и её изменениями вкупе с порождаемым ими эмпатическим откликом, и что именно это легло в основу всей последующей китайской философии. Размышления о реальности строятся на образах, а диаграммы отображают «все базовые ситуации человеческой жизни». В совокупности наблюдения за природой и картографирование человеческих ситуаций образуют всеобъемлющую систему, охватывающую происхождение космоса, этику как человеческих взаимоотношений, так и отношений с окружающей средой, а также философские размышления об обществе. Для лаконичного, монотонного и загадочного свода изречений, привязанных к группам черт (одно из них гласит: «До завершения — успех»), это было бы слишком внушительным результатом; однако всё это, разумеется, проистекает из «Десяти крыльев», написанных много веков спустя комментаторами, для которых оригинальный «И цзин» служил скорее поводом, нежели предметом их размышлений. Значительная часть того, о чем говорится в комментариях, сводится к толкованию того, как следует понимать положение стеблей тысячелистника, выпавших при вопрошании «И цзина»; поэтому утверждение, будто в ней можно обнаружить собственно философское содержание, представляется довольно тенденциозным.

Сопоставление конфуцианской и моистской школ с даосизмом, всех трех — с легизмом, а также всех четырех — с тем местом, которое занимает «И цзин» в китайском мироощущении (причем мы еще ни слова не сказали о последующем развитии конфуцианства в «неоконфуцианство» в эпоху династии Сун, хронологически совпадающую с европейским высоким Средневековьем X–XIII веков, и далее под влиянием даосизма и буддизма), наглядно показывает, насколько богатой и разнообразной была интеллектуальная история Китая. Все вышеизложенное может и должно послужить лишь кратким введением, призванным пробудить интерес к дальнейшим исследованиям. Но нельзя не признать, что (как и в случае с индийской философией) языковой барьер — в данном случае древнекитайский язык, который даже сложнее и без того непростого санскрита, — препятствует той глубине погружения, которая, вне всякого сомнения, оказалась бы столь же познавательной, сколь и увлекательной.

Арабо-персидская философия.

Нельзя не заметить, что при обсуждении философских традиций — западной, индийской, китайской — их классифицируют по географическому или этническому признаку, а их внутренние подразделения — древнегреческую, средневековую, аналитическую, континентальную философии — по историческим периодам или жанрам. И лишь одно обозначение среди всех выделяемых разделов истории философии прямо указывает на религиозную принадлежность: «исламская философия». Это вводит в заблуждение в той же мере, как если бы мы наклеили ярлык «христианская философия» на всю философию, зародившуюся в Европе. Ибо помимо пограничных вопросов о том, что отделяет теологию от философии, и — что еще более существенно — религиозную доктрину от философии, существует тот факт, что некоторые из тех, кто вносил вклад в философские дискуссии на территориях, завоеванных народами, принявшими ту