Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

со страхом считает чужие жёлтые глаза в темноте. Охотником. В засаде. С приманкой, двумя клинками и чётким планом действий. И — стыдно признаться даже самому себе — мне это чертовски нравилось. Внутри, в том самом ледяном колодце, тьма вдруг перестала тоскливо ныть. Она подобралась. Сжалась. Замерла, как крупная, дикая кошка перед финальным прыжком на жертву. Ей тоже всё это очень нравилось. Мы с ней впервые за эти три бесконечных дня хотели абсолютно одного и того же, и от этого внезапного, жуткого согласия по позвоночнику пошло странное, почти сладкое тепло. Нехорошее, дурное тепло. Я сухо отметил его краем рассудка и отложил в дальний ящик памяти. Бояться себя и разбираться с тем, во что я превращаюсь на этой изнанке, будем потом. Если выживем.

Связка под потолком тихо, дробно звенела на сквозняке. Кровь густо темнела на сером песке, остро отдавая железом.

Жёлтые глаза беззвучно выплыли на краю горла.

* * *

Он вошёл в узкую промоину красиво. Действительно, потрясающе красиво. Я бы даже залюбовался этой совершенной, смертоносной грацией хищника, если бы в мои ближайшие планы не входило проломить ему череп.

Низкий, длинный, текучий — настоящая, осязаемая тень среди других теней. Его размытые контуры угадывались скорее по провалу в воздухе, по лёгкому искажению пространства, да по паре тусклых огней, мерцающих над переносицей. Зрение в привычном смысле ему было без всякой надобности. Мою тьму, плотно прижатую к каменной стене, слившуюся с ней воедино, он в упор не видел; что светло вокруг, что темно — ему было абсолютно едино. Он шёл на костяной звон и на манящий запах крови, как пущенная стрела идёт в цель. Голова опущена низко, вытянута к самому песку, жадно ловя аромат расстёгнутой кожи. Огни качнулись в сторону звенелки, потянулись к ней.

Давай, родимый, мысленно, одними губами позвал я. Ещё один короткий шажок. Ещё полметра. Под самую связку, прямо на кровавое пятно, спиной ко мне. И тогда я сделаю бесшумный шаг из стены, вынырну из тени и всажу тебе костяной резец глубоко под основание черепа, в то самое мягкое место, где у всякой уважающей себя твари сходятся кости. Сделаю это быстро, зло, очень чисто. Как сделал бы сам Подметальщик.

Шакал плавно, без единого шороха дошёл до кровавого пятна.

И остановился.

Жёлтые огни замерли над испачканным песком, не мигая. Он не тронул сладкую кровь. Не сунулся зубастой мордой к звенящей приманке. Он стоял над наживкой совершенно неподвижно, чёрным изваянием, и я кожей, каждым волоском на руках почуял, как занятое им место в ночном воздухе… неуловимо изменилось. Сжалось, стало плотнее, острее. Тварь, стоящая над приманкой, думала. Оценивала. Взвешивала.

А потом он заговорил.

Прямо из кромешной черноты под болтающейся звенелкой, низко, у самой земли, раздался голос. Тонкий, мальчишеский, с лёгкой, едва заметной трещинкой срывающейся паники на конце фразы.

— Здесь люди! Сюда!

Это был мой собственный голос.

Слово в слово, интонация в интонацию — ровно то, что я крикнул бы сам, если б оказался дураком, прижатым к холодной стене. Та же высота звука. Тот же жалобный надлом. Тот же степной, угловатый выговор приютского пацана, который понял, что смерть пришла за ним, и зовёт на помощь тех, кого рядом нет.

Меня словно окатило ледяной, обжигающей водой. Он не клюнул на приманку. Этот чёртов ублюдок украл мою задумку, прожевал её и вывернул наизнанку прямо мне в лицо. Я приготовил ему живой звук костей — а он, тварь, ответил мне живым звуком. Моим же собственным голосом. И швырнул этот вопль не туда, где стоял, а рикошетом в сторону, в глубь промоины, к каменному тупику. Туда, где тихо сидели Сандра и Ариана. Чтобы я инстинктивно, по глупой человеческой привычке дёрнулся на крик, испугавшись за девчонок. Чтобы сдуру повернул голову. Чтобы сделал шаг из тени и открыл беззащитную шею. Капкан, который я с такой любовью свил, звонко захлопнулся.

Только не на нём.

* * *

Я успел не повернуть голову.

Спасибо грязному приюту, где за каждый лишний поворот головы прилетало палкой. Спасибо старику Михелю с его жестокой, вколачиваемой в мясо наукой. Спасибо десятку раз, когда меня уже ловили на чужой голос в темных, провонявших мочой переулках. Моё тело выучилось не верить крику, не вестись на звук быстрее, чем этому выучилась голова. Я не дёрнулся к тупику. Мои мышцы мгновенно окаменели, и я остался стоять влитым в скалу, не шевельнув и пальцем.

Но я всё равно выдал себя. Другим.

Я свистнул сквозь зубы. Коротко, зло, от ошеломляющей неожиданности. И этого крошечного, жалкого звука ему хватило с лихвой.

Шакал мгновенно бросил и кровь, и глупую звенелку. Он метнулся на мой свист так, как не двигается ничто живое. Я никогда в жизни не видел, чтобы эта беззвучная порода перемещалась с такой пугающей, ломающей кости скоростью. Чёрная, густая вода плеснула от земли — и он был уже на мне. Без разгона, без промежуточных шагов. Просто провал в воздухе перелился через два шага и всей своей колоссальной тяжестью ударил мне прямо в грудь.

Я с хрипом выдохнул, из меня выбило воздух, но я успел ткнуть копьём навстречу, целя в самую плотную сердцевину этой несущейся вмятины.

И в ту же секунду понял, что копьё — полная дрянь.

Острие чиркнуло по чему-то невероятно твёрдому, соскользнуло с омерзительным скрежетом и ушло вкось, в пустоту. Древко — длинное, тяжёлое, в полтора моих роста, такое славное на открытой дистанции, когда между тобой и клацающими зубами есть честных два шага для маневра, — здесь, в тесном скальном горле, в упор, грудь в грудь, оно мешало мне, как дурацкая оглобля в драке на ножах. Я физически не мог отвести его назад для второго, короткого тычка: торец намертво уперся в скалу за моей спиной. Тварь была вплотную. Она уже находилась под остриём, в мёртвой зоне, там, куда копьём не достать при всём желании. Мне нужно было короткое оружие. Лезвие по руке. А не эта дурацкая палка с гвоздём на конце.

Широкие, изогнутые когти с влажным треском прошли по моему бедру.

Сначала не было никакой боли. Был только удар. Тяжёлый, сбивающий с ног толчок, будто кто-то с размаху огрел меня железным ломом по ноге. Я пошатнулся, теряя равновесие. А потом, мгновением позже, от места удара жестокой волной поднялся дикий, обжигающий жар, и по штанине, по голени быстро потекло что-то тёплое, липкое и невероятно обильное. Он одним движением