Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

…Тоня взяла на себя все дела по хозяйству, все заботы, старалась, чтоб Коле было хорошо, чтоб отдыхал от войны.

Стоило Николаю взять ведра, чтоб принеси воды, она, улыбаясь мужу, тут же отбирала ведра и приносила воду сама. Если Коля, благодушный после обеда, ложился на кровать с газетой в руках или включал радио, Тоня тут же находила себе заделье и усаживалась поблизости, чтобы не надоедать, не мешать и в то же время быть близко, рядом, чтоб видеть его.

Коля еще не знал свою Тоню такой самоотверженной и услужливой и старался отвечать тем же.

— Так и дождалась я своего Колю. Стали оба работать и, как говорится, жить-поживать да добра наживать. А с Володенькой так порешили: если сразу у нас дети пойдут — пусть родятся, пусть живут, прокормим, вырастим, а Володенька все равно ни мать, ни отца не помнит и ничего тут теперь уж не поделаешь…

Год прожили, два, а ребеночка все нет. Ждем, надеемся. Четыре года прожили, а… Вроде здоровая, вроде все в порядке, а вот… Коля попивать стал. И все твердит, пьяненький особенно, — хочу ребенка! Хочу, чтоб сын или дочка у нас были. Я и так и этак к нему подлаживаюсь, угождаю, успокаиваю, что, может, будет еще. А про себя думаю: это Бог меня наказывает за Володеньку. Наконец решилась посоветоваться с Колей, чтобы взять Володеньку из дома ребенка — мы же родители! Ну, мало ли что у кого бывает. Война была.

Взяли мы на работе дни в счет отпуска, подарки воспитательницам приготовили, Володеньке все новенькое справили. Долго не решалась зайти в дом ребенка. Я крылечко слезами улила, где ночь всю тогда промаялась — казнилась за свое предательство. Но как видно, от беды не упасешься, от греха не убежишь… Решились наконец. Вошли. Признались, кто такие есть, зачем пожаловали. Заведующая хорошая женщина оказалась — теперь уж другая, не та, которая Володеньку принимала. Документы мои проверила, шкаф открыла, стала доставать папки, выбрала одну и принялась листать страницу за страницей, перебирать листок за листком. Мы замерли, ждем, дыхнуть боимся. Одни фамилии заведующая вслух произносила, другие про себя, губами только шевелила, и вот… Посмотрела она на нас, в запись, сделанную в бумагах, губы покусала и глубоко вздохнула:

— Вашего Володеньку еще четыре года назад усыновили. Четыре года он живет у… родителей… Я очень сожалею, но помочь вам ничем не могу.

Я тут и рухнула. И кончилась с того времени наша с Колей благополучная жизнь. Он не на шутку выпивать пристрастился. Горе это горькое, болезнь тяжелая.

Я вот теперь, когда свободное время, часто телевизор включаю, смотрю, слушаю. Бывают такие передачи: «О вреде алкоголизма». Умные люди говорят о том, что ведется борьба с пьянством, меры принимаются, что там-то и там-то открыты или открываются специальные диспансеры… А я все думаю: Боже ты мой! Все больше открывается этих спецбольниц, школ и санаториев для слабоумных детей, дома ребенка… А ведь все это последствия войны. Что из того, что она давным-давно кончилась. А жизнь-то продолжается. А страдания не убывают… Вон вас здесь сколько! Мало ли вы перенесли, выстрадали?.. Да хоть, слава Богу, живые! А сколько там осталось?! Вот говорят или пишут: «Погиб героем…» А я никак в толк не возьму того: какая разница — кем погиб? Героем, не героем… Да на такой войне сплошь были герои — если на то пошло! Я о другом: умер человек! Раньше времени жизнь его кончилась… Не стало его. А тут — герой!.. Как умер, к примеру, — легко или мучительно — другое дело. А… Смотрю вот на вас и думаю: чего бы только не сделала, чтоб вам полегче стало, получше… Чтоб подольше жили. Только что я могу-то?.. Страшно-то как все, миленький Иван Николаевич. Тоска такая!..

Уехал мой Коля вскорости после посещения дома ребенка. Сказал, будто семья первая нашлась… А я и не знала, что у него уж семья была! Не интересовалась, не подозревала. Хорошо мы жили, согласно, хоть и недолго. Да я, если по правде, не очень тому и верю. Уговаривать, упрашивать, чтоб жить вместе, — не стала. А после… Тоже уехала из родного села. Дом продала и уехала. Вот здесь и оказалась. И живу. Все эти годы, всю жизнь, считай, тем и живу, что все стараюсь грех свой перед Володенькой искупить и перед Колей тоже… В детской больнице когда работала — все в личики ребячьи вглядывалась — вдруг Володенька?! Хотя и знала — откуда ему тут быть?.. И на улице — куда бы ни шла, все ищу, ищу глазами…

— Ну а замуж выйти не захотела? Чтоб снова семью заиметь? Попадался же, наверное, хороший человек? Не все ведь пьяницы да проходимцы?..

— Как не попадался? И сама знаю, что мир не без добрых людей. И я — живой человек. Есть и глаза, и сердце. Не сразу ведь состарилась, была и молодая. Все было. Не одни горести в жизни испытала, если не считать… А чтоб семью заводить — не решилась. И не потому, что на лбу не написано — что за человек. Нет. В людей верить не разучилась. Другое мешало: а что, как снова страдать буду, что ребеночка родить не смогу? А иной раз думала: с Володенькой, может, повстречаюсь! Мир велик, да все равно тесен… Все бывает… И уж представляла: как сяду перед ним и не спеша скажу все, что накопилось за это время в душе.

Побывала еще раз в том доме ребенка. Умоляла из милости дать адрес тех Володенькиных родителей. Клялась-божилась, что никаких к ним претензий, ничего-ничего такого… даже виду не подам… Только бы хоть издали на него посмотреть — каким стал?.. В няньки бы или в домработницы к ним нанялась, только чтоб он на глазах… Сказали, что запрещено законом. Вот и все. Хотела как-то тоже взять ребеночка-сиротку, чтоб воспитать, да тут же и подумала: какое я право имею на это? Своего-то, единственного отдала… Так и живу — не к месту печальна, не к добру весела… И вся жизнь переходит только в память. Ухаживала за несчастными, больными детьми, чтоб вину свою загладить. Теперь вот здесь… Если надо — сутками дежурить стану… Только теперь-то уж ясно сознаю: не дождаться мне Володенькиного прощения, не очиститься от греха. Веселого