Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

резать или стричь, и если, не понимая этого, ты тем миллионам даешь повод для личных счетов к тебе – это, по крайней мере, самонадеянно. Быть тем, кто лоббировал визабан и запрет криптовалюты или карточек – все-таки не совсем то же самое, что быть тем, кто просто противостоял диктатуре, и это даже не вопрос политических амбиций, самый житейский здравый смысл, о котором лучше не забывать и в политическом угаре.

17 ноября 2023

Дело Саши Скочиленко как будто требует громких слов, но чем больше их произносится, тем они неуместнее; паровоз сделал краткую остановку на станции «Скочиленко» и поехал дальше, и что ни кричи на перроне, никто и не услышит, а все последствия, которых не избежать, застанут уже на других станциях, про которые пока кажется, что они должны быть неотличимы от предыдущих, но, как с Никитой Журавелем, что-то, может, и добавится – первая смертная казнь, первый процесс по делу каких-нибудь нынешних номенклатурщиков или Z-людей. Каждый репрессивный эпизод кажется безумием, чем-то необъяснимым, но двадцать лет практики располагают к выводу, что не такое это и безумие – нет ощущения оторвавшейся пушки, ничто не идет вразнос, и доза государственного террора в каждый конкретный момент ровно такая, чтобы испугать, деморализовать, но не до смерти, не до отчаяния. Чтобы аудитория, к которой обращен акт устрашения, не теряла иллюзию рамок, в которых нужно оставаться, чтобы не проследовать за очередной жертвой, а факторы риска оказались распылены в рукотворной неопределенности, когда неглупым даже людям делается удобнее (возможно, чтобы совсем не взвыть) гадать, кто же посадил художницу – старушка-доносчица или сверх меры политизированный адвокат.

Может быть, пора уже относиться как к новости именно к тому, что даже в моменты образцовой его свирепости мы не узнаём о российском государстве вообще ничего нового. На очередное, далеко не первое по счету, «я людоед» честным ответом может быть только «я знаю», и все другие версии в диапазоне от деланого шока до поиска объективных причин – даже не в пользу бедных, а буквально обман. Возможности не знать об античеловеческой его сущности давно не осталось, бояться или ненавидеть его – естественно, а всерьез верить в возможность даже сосуществования с ним, не говоря о сотрудничестве, уже не получается в принципе. Пока оно живо, пока оно существует, в зоне риска будет находиться каждый, и, каким бы это признание ни было тяжелым, оно уже совсем напрашивается: такого государства просто не должно быть, и давно лишены смысла любые попытки понять его, вступить с ним в диалог (протест тоже диалог), тем более улучшить его изнутри; они всегда будут оборачиваться новыми эпизодами, когда придется делать вид, что случился какой-то сбой, хотя на самом деле сбой в наших условиях – это когда российское государство по какому-то недоразумению никого не убило, не унизило, не посадило.

Саша Скочиленко – художница, и расклейка антивоенных ценников в магазине укладывается в принятое у нас представление о творчестве на грани активизма, сформированное уже не одним поколением акционистов и креативной части политических движений, и то, за что посадили художницу Сашу, по умолчанию выглядит как эпизод именно ее политического творчества. Но нет, идею публично запатентовали другие люди еще до того, как Сашу Скочиленко посадили. «Оставляйте среди продуктов маленькие сообщения против войны, связывайте в них рост цен и дефицит с политикой нашей страны», – эту инструкцию еще в марте 2022 года опубликовало «Феминистское антивоенное сопротивление», и неправильно было бы забывать об авторстве, приписывая всю акцию с ценниками одной Саше Скочиленко.

Неправильно – не столько из соображений копирайта, сколько как дополнительная этическая коллизия. Не в том дело, что Скочиленко сидит не за себя, или что за нее должен сидеть кто-то другой – нет, за такое сидеть не должен вообще никто, и заслуженных жертв репрессивного террора не бывает. Но так-то это классический сюжет, не только про тюрьму; про бой, про опасный поход, про что угодно – когда шли вместе, а вернулся только один, и дальше этого одного до конца жизни будет мучить совесть, особенно если идея была его, уцелевшего. Это нормальная человеческая реакция, и любое «жизнь продолжается» нужно укладывать именно в нее, не уклоняясь от двусмысленности своего положения, и если общее дело обернулось бедой одного, с этой бедой уцелевшему и себя как-то надо соотносить.

А если и не шли вместе, если набросал чертеж ракеты, отправил малознакомому родственнику – ты, мол, собери, да и попробуй взлететь, если вернешься, славу пополам, а если нет – ну, как говорится.

«Наши повзрослевшие лица похожи на карту. Каждая морщинка – маршрут, по которому путешествовали общие слезы», – стихотворение, посвященное Надежде Скочиленко, маме Саши, написала Даша Серенко, лидер «Феминистского антивоенного сопротивления». У Даши вышла нашумевшая книга, Даша где-то в Европе, Даша знаменитый человек, и маршрут, по которому путешествовали ее слезы, ведет ее не так чтобы в какое-то плохое место – напротив, чем увлекательнее этот маршрут, и чем больше на нем чьих-нибудь несчастий, тем ярче будет ее рассказ, тем больше людей придут послушать, тем больше денег будет, в конце концов. От этого никуда не деться, и даже на какую-то несправедливость большого повода жаловаться нет – это ведь неизбежная несправедливость, не по злому умыслу сконструированная, – но если не чувствовать ее и не понимать, тогда и доброе стихотворение будет выглядеть, как медаль «Бахмутская мясорубка» или даже вообще зловещее «я ее туда не посылала» (даже буквально – от права на авторство акции с ценниками «Феминистское сопротивление» теперь отказывается, ссылаясь на то, что неизвестный автор прислал той весной идею не только им, но и движению «Весна»).

Возмущение и даже скорбь тоже могут звучать бравурно, особенно в том случае, когда они стоят на том месте, где прежде всего стоило бы попросить прощения и вообще как-нибудь порефлексировать по поводу собственной ответственности за вовлечение в опасное дело из безопасного места. Эта ответственность находится в совсем другой плоскости, чем ответственность государства, она вообще никак ее не отменяет и не уменьшает, это ответственность своих, и мера, которой она измеряется, совсем другая, чем у заведомого врага и абсолютного зла. Вслед паровозу глупо кричать даже правильные слова, а те, кто с тобой на перроне, по крайней мере, услышат. Со злом-то все понятно, к нему и вопросов давно нет. К добру, наверное, уже тоже – просто в аду никакого добра на самом деле нет и искать его не