Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

20 ноября 2023

Вадим и Глеб Самойловы давно не выступают вместе, и бумагу из МВД с предупреждением о противоправном характере исполнения их песен «Опиум для никого» и «Моряк» они тоже получали порознь – по сведениям «Кашин Плюс», Вадим Самойлов («патриот») получил документ 1 ноября, а Глеб («либерал») – только 17-го. Необходимость уведомлять каждого брата отдельно и разброс по датам позволяют исключить версию пранка, розыгрыша или ошибки, и в общем ряду цензурных и парацензурных сюжетов последнего времени появляется новый, необычный эпизод – полицейский запрет настигает произведение спустя рекордные почти тридцать лет после релиза («Опиум» вышел в 1995 году, «Моряк» – в 1997-м), добавляя к общей нелепости и мерзости нынешних государственных нравов вполне серьезный вопрос о сроках давности. Когда силовики или Мизулина цепляются к актуальным хитам, это у нас уже в порядке вещей, но чтобы к старым – практического смысла ноль, а с точки зрения расширения возможностей абсурда, переходящего в людоедство – наверное, перспективно. Дать понять тому из братьев, который с Чичериной выступает на фронте, что и нынешний лоялизм не страхует его от неприятностей вплоть до тюрьмы? Намекнуть другому брату, что он ходит под статьей, и разумнее вообще куда-нибудь исчезнуть и замолчать? И то, и другое – из пушки по воробьям. Как будто цензура ради цензуры, ни для чего, без смысла.

Когда в 2000 году артист того же, что и Самойловы, поколения Найк Борзов выпустит «Лошадку», у которой в тележке кокаин, песня, несмотря на исключительную ее популярность, в радиоэфире и даже на дискотеках (современники помнят) зазвучит без ключевого слова – включенная в сингл версия для публичного исполнения будет содержать слово «кокаин» задом наперед, так, что и не разберешь, что у нее там в тележке. Никто ничего не запрещал, но интуиция и самого музыканта, и продюсеров сама среагирует на изменившиеся внешние обстоятельства, и «Лошадка» закроет эпоху наркооткровенности в российской массовой музыке, открывшуюся, вероятно, клипом «Ноля» «Иду, курю» в вершинном с точки зрения отечественной свободы 1991 году.

«Тетя мне сказала, ты идешь на дно, а в голове звучит одно: Парни, музыка, наркотики». Навязчивый рефрен группы «Pep-See» из 1996 года – теоретически можно допустить, что соответствующая бумажка из МВД преследует и этих артисток, пытаясь заодно выяснить, куда они пропали, но скорее всего, забвение здесь оказывается гарантией от преследования, а Самойловым не повезло (или повезло в том же смысле, в каком теперь принято поздравлять иноагентов с почетным званием) остаться классиками. Песни тридцатилетней давности не всегда остаются в памяти, и если обычный читатель новостей 2023 года без подсказки помнит, что сопровождало Моряка в Стамбуле и Париже, значит, группа «Агата Кристи» не растворилась в далеком прошлом, а продолжает жить даже после распада и ссоры братьев. Классика – это когда пожилой силовик, когда ему нужно что-нибудь запретить, вспоминает твою песню 1995 года.

Государственное ханжество в его наркофобской плоскости всегда производило впечатление игры, направленной против свободы как таковой, а совсем не против наркотиков. Знаковым в этом смысле стоит считать разгром издательства «Ультра. Культура» в середине нулевых – для только что созданного тогда Госнаркоконтроля это было показательное выступление, самопрезентация и декларация о намерениях, для отечественной культуры – самое масштабное на тот момент столкновение с государством, еще слишком непривычное, выглядевшее аномалией и сверх меры дорогое – скорее всего, именно двухлетнее противостояние на грани ареста, закончившееся уничтожением важнейшего для него дела, стоило Илье Кормильцеву и здоровья, и жизни. Книги о марихуане, ЛСД и фенилэтиламинах выходили по очереди с трудами Кагарлицкого и Лимонова, манифестами наших и западных скинхедов, стихами Емелина и биографиями исламских террористов, создавая в сумме тот контекст, невыносимость которого для государства основывалась не на каких-то конкретных идеях или формулировках, а на свободе в принципе – именно она, а не «пропаганда наркотиков» или «экстремистские призывы» на самом деле и становилась критически неприемлема для строившейся в те же годы системы государственных приоритетов.

Разобравшись с современниками, система логичным образом переходит к классикам. Прямая связь между наркопотреблением и старыми песнями, очевидно, недоказуема – да просто представьте себе подростка тридцатилетней давности, выбирающего героин под впечатлением от песни про опиум, – зато бесспорной выглядит уже не абстрактная, риторическая, а подкрепленная нынешним репрессивным аппаратом ревизия девяностых. Конструируя для общества новый консерватизм (прямо сейчас, например, можно видеть, как власть пытается доказать обществу, что оно давно мечтало о запрете абортов), государство ищет точку опоры в прошлом, но не как образец, к которому следовало бы стремиться, а как объект, подлежащий уничтожению задним числом. Песни Самойловых привлекают полицейское внимание не как актуальный источник общественной опасности, а как артефакт того времени, которое нужно вымарать из общественной памяти – речь идет уже даже не о том, чтобы пугать девяностыми, а о том, чтобы их вообще как будто не было, они не нужны ни как источник ностальгии, ни как страшилка. Новые, уже совсем оруэлловские стандарты в отношениях с прошлым. Хранители культуры, уничтожающие культуру. Защитники традиций, запрещающие традиции.

Реализуема ли эта утопия? Возможна ли Россия без песен «Агаты Кристи», то есть, видимо, без девяностых вообще, без детства нынешних сорокалетних, без всего, что тогда пережито, узнано и понято? Снова, как всегда, когда они что-то у нас отнимают, есть надежда, что уж сейчас-то они надорвутся, уж с этим-то у них ничего не получится, и хотя, с учетом уже запрещенного, отнятого, испорченного, этой надежде грош цена, за нее стоит держаться – другой, кажется, все равно нет.

22 ноября 2023

Эпизоды украинской новейшей политической истории значат для России больше, чем собственные внутренние дела; майдан 2004 года повлиял на российскую власть сильнее, чем любая из отечественных предвыборных кампаний тех лет, и он же задал рамки, с которыми логично было подходить к событиям конца 2013 года. В 2004-м российские оппозиционеры ездили в Киев поддерживать Ющенко и, не скрывая этого, перенимать опыт для российского завтра, девять лет спустя маршрут стал гораздо опаснее, но не в том смысле, что московского туриста на майдане могла ждать беркутовская дубинка (о пуле пока еще никто не думал), и даже не в том, что по возвращении можно было угодить в тюрьму, нет, речь в то время могла уже идти только о том, до какой степени болезненной будет реакция Москвы на успехи киевского протеста – всерьез думать, что революция в Киеве влечет за собой революцию в Москве,