Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов

не метил так высоко, его дело было укреплять фундамент веры и морали, опускаясь в самые нижние слои исламской уммы. (Порой он спускался даже слишком низко: один из разделов его «Дивана» – литературная похабщина, написанная по заказу какого-то принца). В то же время общий настрой обоих поэтов был во многом схож – в них витал тот же дух «легкой» суфийской мудрости, наполненной бодростью и внутренним светом.

Поэтическая репутация Саади на Востоке была так же высока, как у Руми или Низами. Поэт был прекрасно образован, в совершенстве знал арабский и порой из творческого баловства щеголял двуязычными стихами, где половина слов была на персидском, а другая – на арабском.

Глухая ночь моих надежд вдруг освещается тобой,

Ба субхи руи ту башад, как будто блещет звездопад.

Я обоняю запах роз – курбане зульфе ту башам!

Мою любовь и жизнь мою я, дорогая, ставлю в ряд.

(Пер. И. Сельвинского)

В Европе Саади знали уже в XVII веке, его с восторгом читал Гете, им увлекались Пушкин, Фет, Толстой и Бунин. «Иных уж нет, а те далече, как Сади некогда сказал», – всем хорошо известны эти пушкинские строки. Иван Бунин, путешествуя по Востоку, повсюду возил с собой жизнеописание Саади и часто цитировал его «Бустан»:

Лучше ходить босиком, чем в обуви узкой,

Лучше терпеть все невзгоды пути, чем сидеть дома.

Саади был первым, кто ввел в персидском языке понятие «гуманность». В наши дни он удостоен быть автором девиза для штаб-квартиры ООН:

Все племя Адамово – тело одно,

Из праха единого сотворено.

Коль тела одна только ранена часть,

То телу всему в трепетание впасть.

(Пер. К. Липскерова)

Поэтический гений Саади был достаточно широк и проявил себя не только в наставлениях и притчах. Его ранние газели считаются первым образцом нового лирического стиля, который в полную силу воплотил другой персидский поэт – Хафиз Ширази.

Хафиз

Как бы ни восхищались персидские читатели стихами других поэтов, их истинным любимцем всегда был Хафиз. В Иране о нем до сих пор говорят только в превосходной степени, его газели читают и поют на свадьбах и дружеских застольях, а «Диван» поэта считается настольной книгой каждого перса.

В жизнеописании Хафиза, традиционно очень скудном, островки фактов плавают в море домыслов и легенд. Его отец успешно торговал углем, но вскоре после его смерти семья разорилась, и младшего сына отдали в подмастерья пекарю, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь. Хафиз целыми днями месил тесто в пекарне и в то же время откладывал деньги на учебу, чтобы по вечерам учиться в школе. Уже подростком он стал посещать литературные кружки, хотя его поэтическая карьера долго не складывалась: ширазцы считали юнца бездарным стихоплетом и приглашали на поэтические вечера только для того, чтобы посмеяться над его беспомощными стихами.

По легенде, окончательно разочаровавшись в своем таланте, Хафиз однажды ночью отправился в мавзолей суфийского святого Баба Кухи и помолился на его могиле с просьбой о помощи. Позже он рассказывал, что святой явился ему во сне и наградил поэтическим даром. После этой «ночи откровения» все новые газели Хафиза стали приводить слушателей в восторг, а в Ширазе и других страх о нем распространилась слава замечательного мастера. Правители Индии, Исфахана и Багдада наперебой отправляли к нему посланцев с щедрыми дарами и просили посетить их двор. Эта красивая легенда не очень вяжется с тем фактом, что Хафиз всю жизнь прожил в Ширазе бедняком, зарабатывая чтением Корана и преподаванием в школе. Само его прозвище – Хафиз – означает человека, выучившего Коран наизусть.

О Хафизе часто писали, что он был крайне влюбчив и имел множество любовниц, но никаких достоверных сведений об этом нет. В его ранних газелях упоминалась некая Шах-Набат («Сахарный леденец»), но поскольку восточные стихи можно толковать многозначно, некоторые исследователи считают ее просто символическим обозначением «сладости» поэтического творчества. Позже в биографиях поэта встречались взаимоисключающие сведения: в одних случаях писали, что Хафиз был женат и имел нескольких детей, в других – что он никогда не женился и жил в полном одиночестве.

В отличие от своих предшественников Хафиз являлся абсолютно чистым лириком, не интересовавшимся ничем, кроме любовных переживаний и переменчивых настроений собственной души. Его газели восхищали поклонников не масштабами и драматизмом, а слаженностью слога, внутренней цельностью и гармоничной мелодичного стиха. Уникальный подчерк Хафиза узнавали сразу, с двух-трех строк, – по особой мягкости, по пронзительным лиричным ноткам, которые глубоко трогали читателей. Один горячий почитатель его творчества так идентифицировал его стихи: «Мое сердце ясно свидетельствует, что эта газель принадлежит Хафизу».

Перевести на другой язык музыкальность и естественность такого стиха почти невозможно, поэтому для иноязычного читателя газели Хафиза больше выигрывают в подстрочниках.

Из шрама, оставленного в сердце

твоими непокорными кудрями,

На моей могиле вырастут фиалки.

Там, в могиле Хафиза,

если мимо, как ветер, проносится любимая,

разрываю в восторге свой саван.

Газелям Хафиза часто предавали двойной смысл: явный мирской и скрытый эзотерический. В глазах своих современников, почти поголовно увлекавшихся суфизмом, Хафиз был одновременно певцом земной любви (по прозвищу Шекерлеб – «Сахарные уста») и мудрым суфием, раскрывавшим тайный смысл вещей. Но эта религиозная многозначительность, которую многие извлекали из его стихов, – заслуга не самого Хафиза, а его интерпретаторов. Сам поэт писал непосредственно и откровенно, старясь как можно короче и прямей передать живое чувство, а не его мистический дубликат. Его любовь – это любовь, а дружба – это дружба, как бы ни называли ее мистически настроенные толкователи.

Как надоели мне намеки, увещеванья мудрецов,

Я не хочу иносказаний, – ведь их значенье так темно!

Того довольно, что в мечети не стану девушек ласкать,

А большей набожности, право, мне, вольнодумцу, не дано!

Любовь земная и небесная. Уподобление божественной любви опьянению или плотской страсти было одной из условностей мусульманской поэзии, широко распространенной в Средние века. Исламские поэты и их читатели как бы договорились не замечать, что любовь к Богу и любовь к женщине – далеко не одно и то же и поэтому не могут выражаться одними и теми же средствами. Описывать реальный поцелуй любви со всеми его чувственным оттенками, вплоть