Сломанный Свет - Нина Море

Кир внимательно посмотрел и обнял её крепче.

— Не пожалею… А если развалится — мы соберём. Вместе.

Она закрыла глаза. Так хорошо было слышать это. Не обещания, не клятвы, а просто — «вместе». Как будто мир стал мягче, чище.

— Пошли отсюда. Хочу быть только с тобой.

Ева кивнула и взяла Кирилла за руку. На улице, в этом холодном воздухе, с её пальцами в своих, он вдруг почувствовал себя спокойным. Впервые за долгое, слишком долгое время.

**** Машина стояла у обочины. Кирилл открыл ей дверь, дождался, пока она устроится на сиденье, захлопнул и обошёл вокруг. Сев, он на мгновение прикрыл глаза — будто собирался с мыслями. Запах её духов — лёгкий, едва уловимый, — уже наполнил салон. Вперемешку с её дыханием, её тишиной.

Он завёл двигатель, фары вырезали мокрый асфальт в два тусклых тоннеля света. Машина тронулась с места, и на какое-то время между ними воцарилось молчание. Только гул двигателя и слабые удары начинающегося дождя по крыше. Уютная тишина. Живая.

— Ты ведь не домой меня везёшь? — спросила она тихо, глядя в окно.

— Нет, — ответил он. — Не в твой дом.

Ева слегка улыбнулась и посмотрела на него.

— А если бы я сказала "нет"?

— Я бы всё равно попытался убедить, — честно признался он. — Или остался бы с тобой в машине до утра. В любом дворе. На любом пустыре, — Кир чувствовал, как вся кровь оттекала от мозгов... Но ему нравилось это.

— Ты всегда был таким упрямым? — прошептала Ева хитро щурясь, но на самом деле ей было жутко страшно, трепетно, волнительно.

Кир лишь усмехнулся. Чувства опьянили.

— Это упрямство называется «не отпущу».

Они проехали пару перекрёстков. Свет светофора на секунду озарил её лицо мягким зелёным. Она смотрела вперёд, но глазами будто где-то в другом месте.

— Кирилл…

— М?

— Ты ведь боялся меня, да?

Он замедлил ход.

— Не тебя. Себя рядом с тобой. Того, кем становлюсь, когда ты рядом.

— А кем ты становишься?

Он бросил на неё взгляд. Секунда — и снова на дорогу.

— Настоящим, — сказал просто.

Тишина снова заполнила салон. Машина скользила по вечернему городу, будто их не было здесь вообще, будто они ехали вне времени, вне улиц, вне чужих мнений.

— Я всегда чувствовала, что ты тоже что-то чувствуешь, — сказала она, почти шёпотом. — Но ты отталкивал.

— Потому что знал: если подпущу — не смогу отпустить.

— А теперь?

Он улыбнулся, горько и нежно.

— Теперь я вообще не понимаю, как жил без тебя.

Она вдруг положила ладонь на его руку, лежащую на коробке передач. Тихо. Несмело. И он не убрал её.

— Я не знаю, куда мы идём, — сказала Ева, голос сорвался, глаза заблестели.

— Я тоже не знаю, — кивнул Кир, сглатывая тяжело. — Но если ты не против, я хочу быть рядом. Не как “тот, кто спас”. А просто… Кирилл. Мужчина, которому сносит крышу от одной твоей улыбки.

Её пальцы чуть сильнее сжали его. Ева улыбнулась.

Машина свернула на тихую улицу. Кирилл остановил её у старой, кирпичной многоэтажки.

Он обернулся к Еве:

— Пошли? — спросил он.

— Я немного боюсь, — призналась она. — Не тебя. Просто… себя рядом с тобой, — отвечала его же словами.

Кир смотрел прямо, без защиты, без маски.

— Тогда просто будем сидеть на кухне и пить чай, — сказал он, но в мыслях было другое. — Я не тороплю. Не давлю. Но если ты останешься — я буду рядом. Всю ночь. Без ожиданий. Только ты. И я.

Она улыбнулась — по-настоящему. И кивнула.

* * *

Муз погиб смертью храбрых... он жил за счет обратной связи..

.

Глава 15. Память молчит

В квартире Кира улыбки, игривость, легкость сменились предвкушением, затишьем перед чем-то новым.

Кирилл, не отводя потемневшего взгляда от Евы, включил торшер — мягкий, тёплый свет разлил по комнате уют. Ева стояла посреди зала, осматривая квартиру Кирилла, поглаживая себя за плечи, переминаясь с ноги на ногу.

Кир подошел, хотел улыбнуться, сказать что-то непринужденное. Но не сумел. Заглянул в ее глаза, блестящие, Коснулся ее лица, трогательного, нежного, ее губ, провел по ним большим пальцем слегка нажимая, ощутил дрожь Евы. Став на миг серьезным, сосредоточенным, он до боли почувствовал дикий азарт, желание и нетерпение внутри себя. Словно он дикий зверь, что заманил к себе хрупкую птицу, но все же разумный, чтобы не напугать.

— Ты говорил что-то про чай, — прошептала Ева, нервно улыбаясь, и Кир словно только что понял, что совершенно не собирался пить чай…

— Ева, будь со мной, — прошептал Кир прямо ей в губы, так хрипло, вкрадчиво... с нетерпением. Рука уже скользнула по ее пояснице. Сама прижала к паху. Так, чтобы она чувствовала его желание. Кир склонился ближе. Его губы нашли ее шею. Поцеловали так тягуче, с нетерпением. Один поцелуй, второй. Ладони скользили по таллии, а затем вверх по спине, прижимая.

Ева позволила, обхватила его плечи, сама подставила шею поцелуям, но вдруг сжалась, задрожала. Она посмотрела в глаза Киру, выглядела потерянной, хрупкой — словно малейшее слово могло сломать её.

Несколько секунд — молчание. Он не торопил. Просто ждал, стараясь прийти в себя.

— Кир… — голос у Евы был тихий, надломленный. — Я знаю, что мы оба взрослые люди, но я не могу…

— О чём ты? — Кир нахмурился, когда Ева отстранила его руки от своего лица.

Ева прикрыла глаза, отошла к стене, прислонилась затылком, подложив руки под поясницу. Дышала так глубоко, будто собиралась с силами признаться в чем-то страшном... Наконец выдохнула:

— Я боюсь, — голос ее дрогнул.

— Чего боишься? — мягко спросил Кир, но с напряжением. Сделал шаг к Еве. — Близости? Со мной?

Ева зажмурилась, кивнула, закусила губу. Она подтвердила его догадку, будто призналась в преступлении. Глаза наполнились слезами, но она не плакала. Сжимала зубы, сдерживалась.

Кир вдруг почувствовал ее боль… Ту боль, которой наполнена Ева от начала до конца. Он все понял. Подошел, порывисто обнял, прижал к себе. Чтобы она чувствовала его поддержку, его силу, надежность. Чтобы не сомневалась.

— Ева... Почему? — Кир словно догадывался... но должен был услышать

— Потому что я не помню… — прошептала она. — Я не знаю, сделал ли он… что-то… со мной. Я не знаю. И, может быть, это уже случилось. А я просто не помню.

— Ева… — Кир прижал ее к сердцу. Сердце ударило глухо. Кир снова наполнился жуткой яростью к тому маньяку, что разрушил жизнь Евы. Но и чувствовал боль за близкого человека, свою