Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Главное – молодой поэт писал так, будто знал своего читателя (хотя на самом деле еще не знал его – но дело наживное, Коган с Кульчицким тоже не успели, бедняги…); он еще любил слово «мы»:

Нам нравятся складки жира

на шее у нашей мамы…

И:

Об удаче сообщаем

собственными голосами…

Адресат посвящения, Яков Гордин, размышлял о том, кто эта «наша мама», общая; но «собственные голоса» (что голоса петухов, неважно) во множественном числе тоже хороши. Зрелый Бродский избегает множественного числа первого лица, даже когда хочет «припасть к народу»; «мы» у него может означать только так называемого лирического героя и объект его любви.

В общем и целом Бродский имел все шансы стать хорошим советским поэтом, может быть даже и без секрета, который был у Слуцкого (секрет по наследству не передавался, потому что сам Слуцкий о нем не знал). Можно представить себе, какой автор вырос бы из «Камней», из «Глаголов», как он подвинул бы Евтушенко или Вознесенского. Но где-то в середине 1960 года все оборвала неожиданная мутация.

Чтобы понять ее суть, сравним два стихотворения. Оба хорошие.

Первое – «Описание утра»:

Ты плыви, мой трамвай,

ты кораблик, кораблик утлый,

никогда да не будет

с тобою кораблекрушенья.

Пассажиры твои —

обобщённые образы утра

в современной песенке

общественных отношений.

Здесь бросается в глаза не только явная цитата из Окуджавы, но и чуть иронический псевдомарксистский волапюк, служащий источником образов. Это стихи прежде всего современного юноши. И рядом – «Стрельнинская элегия»:

Дворцов и замков свет, дворцов и замков,

цветник кирпичных роз, зимой расцветших,

какой родной пейзаж утрат внезапных,

какой прекрасный свист из лет прошедших.

Как будто чей-то след, давно знакомый,

ты видишь на снегу в стране сонливой,

как будто под тобой не брег искомый,

а прежняя земля любви крикливой…

В первом случае поэт описывает знакомый мир привычным языком, чуть сглаживая, обобщая его очертания. Во втором – перед нами удивление новым, только что открывшимся языком/миром. Новым – то есть старым: языком русской поэзии Серебряного и Золотого веков, слившимся (здесь и сейчас) воедино.

Восхищение «метафизическими горизонтами» (термин молодого Бродского), которые открывал этот язык, дало стихам последующих двух лет такое широкое и сильное дыхание, какого больше ничто дать не могло. С самим языком поэт обращается осторожно и бесстрашно одновременно. Вероятно, путь Давида Самойлова или Александра Кушнера, путь лингвистического компромисса, взаимного притирания лексических пластов, показался бы ему школьническим, нечестным. Его путь – контрапункт. Чтобы «родной пейзаж утрат внезапных» не был бессмысленной красивостью, тут должна быть и странная «крикливая любовь», и оксюморонный «прекрасный свист», и соседствующий с «конем» «электропоезд» (перекликающийся с «электриком» из завершающих этот период «Холмов»). Так живет язык, так он возвращается к жизни. Слов в нем еще мало, а говорить хочется снова и снова, бесконечно, и слова повторяются, как мантры (соперник Бродского, Леонид Аронзон, положил эти повторения в основу своей зрелой поэтики)[36].

Как это выглядело со стороны? С одной стороны, «советской» – это казалось стихийным камланием безумного поэта-шамана (так описывал мне чтение Бродского один инженер, слышавший его на поэтическом вечере в своем НИИ; и так же описывал его еще не «перестроившийся» Рубцов в письме к Герману Гоппе – я еще помню этого мрачного лысого литконсультанта из газеты «Смена»). С другой… Но тут лучше всего вспомнить рецензию Романа Гуля на первую книгу Бродского, включавшую в основном стихи 1960–1962 годов и вышедшую в 1965-м: кажется, что этот мальчик хоронил с нами Блока и не мог похоронить Гумилева. «Нашего рыжего» приняли в наши (а заодно с ним – и целую плеяду его друзей).

3

Но в некий момент юное дыхание прерывается или ослабевает. На этом либо все заканчивается, либо начинает формироваться «взрослая» поэтика. В случае Бродского эта поэтика, формировавшаяся очень медленно, с 1962 по 1967 год (кто-нибудь когда-нибудь об этом напишет), оказалась контрастной по отношению ко «второму раннему Бродскому», автору «Рождественского романса», «Стансов», «Зофьи» и пр., который у нас в первую очередь на слуху, поскольку он – сам по себе – поэт большой и пленительный.

Но если мы наложим двух ранних Бродских друг на друга, ощущение будет иным. Синтез этих двух столь разных авторов, ученика Слуцкого и ученика Ахматовой, брутального юноши, которого «окружали молчаливые глаголы», и трепетного «надмирного поэта», как прекрасно выразилась Н. О. Грудинина в беседе с прокурором, – вот именно из этого синтеза выросла поэтика «Части речи» и непосредственно предшествующих ей стихов.

От «надмирного» – самое главное, то есть надмирность, обращенность не к социально конкретному, а к абстрактному читателю, и связанные с этим особенности постановки и инструментовки голоса; также – отстраненное и трагическое восприятие собственной и чужой вещности. От первого, «слуцкобродского» – изначальная основа синтаксиса и лексики.

Мне приходилось говорить о том, как расширил Бродский границы этого языка, в частности лексически, вверх и вниз. Но в основе своей это был именно язык советского интеллигента, «инженера», со специфическим синтаксисом, замечательно обнажающим технократическое, инструментальное отношение к миру. Очень многое в нем в конечном счете упирается в эти «обобщенные образы утра в современной песенке общественных отношений»[37]. Соснора (начиная с 1963 года) и – по другому – Бобышев изо всех сил пытались от этого синтаксиса уйти, а Бродский не пытался. Ему нравилось упаковывать его громоздкие придаточные предложения в русские ямбы и анапесты, и он с симпатией вспоминал анжанбеманы Кантемира, потому что тот решал сходную задачу.

…как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,

так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,

чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса…

Но – самое главное! – он научил этот язык говорить о вечном, добывать из себя вечное. Даже когда Бродский, по видимости, что-то описывает, по существу продолжается эта работа языка с собой (пусть в самых поздних стихах и вполсилы). Этот язык, где про отчаяние сообщается, что его «объем никак не калькулируется». Этот язык с приданными ему вершинами и низинами, от пейс до гениталий. Этот язык и связанный с ним опыт он спас для вечности. Он не только «осуществил эпические амбиции советской эпохи», когда они оказались ей уже не нужны. Он, в