Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

Гойхбарг, официальный представитель Кодекса во ВЦИК, попытался опровергнуть возражения Рославец. Он терпеливо объяснял, что Кодекс устанавливает алименты только для нетрудоспособных бедняков и что невозможно отменить все сразу. Без права на алименты женщина останется без защиты. «Это будет лицемерная фраза, – утверждал Гойхбарг, – а не уравнение в правах». Однако главный аргумент Гойхбарга заключался в том, что регистрация брака имеет решающее значение в борьбе против церкви и ее контроля над браком. Без гражданского брака население будет прибегать к религиозным обрядам и церковь будет процветать. По его мнению, предложение Рославец было «радикальным на словах», но «реакционнейшим на деле»[202].

Доводы Гойхбарга, очевидно, убедили большинство делегатов, так как в октябре 1918 года, через год после революции, ВЦИК принял новый Кодекс о браке, семье и опеке. Кодекс содержал смесь реформаторского и революционного законодательства: положения о гражданском браке привели Россию в соответствие с изменениями в сфере права в других европейских странах, но положения о незаконнорожденности, равенстве полов, супружеских обязанностях и разводе опережали законодательство любой другой страны. Кодекс свободно опирался на марксистское видение семейных отношений, делая акцент на свободе, независимости и равенстве обоих супругов. Что еще более важно, юристы, разработавшие Кодекс, рассматривали его прогрессивные и либертарианские черты как первый шаг к окончательному разрушению семьи и закона. Гойхбарг уверенно предсказывал: «Необходимо это принять, зная, что это не социалистическая мера, потому что социалистическое законодательство едва ли будет существовать. При нем останутся только организационные нормы»[203].

Заключение

Потребовалось семь столетий, чтобы требование свободных отношений эволюционировало от Братьев свободного духа, которые утверждали эдемскую невинность, но не проявляли желания освободить Еву, к большевистскому видению женской эмансипации и независимости. Четыре компонента этого марксистского видения – свободные отношения, освобождение женщин через наемный труд, социализация домашней работы и отмирание семьи – не соединялись вместе до тех пор, пока женщины не стали массово вступать в ряды наемных работников, а старое разделение труда по признаку пола не начало рушиться. На этом этапе разгорелась острая борьба между сторонниками прерогатив мужского рабочего класса и растущими рядами женщин-работниц. Идеи Маркса, Энгельса, Бебеля и Цеткин были выработаны на этом поле боя.

Исторически сложилось так, что ни одна личность или группа – религиозная, философская, феминистская или утопическо-социалистическая – не была способна бросить эффективный вызов разделению труда по признаку пола до того, как капитализм начал подрывать семью как основную ячейку производства. Религиозные сектанты и философы не могли даже представить себе такой вызов, феминистские голоса Французской революции были слабы и изолированы, революционные якобинцы презирали женский вопрос, а ранние утопические социалисты использовали коммунальный подход, но не уравнивали в правах. Только после того, как быстрые промышленные изменения капитализма привели к тому, что огромное количество женщин стали работать и систематически подрывали социальные роли женщин в семье, возникло новое видение женского освобождения, отвечающее потребностям масс. Ведь несмотря на трудности, создаваемые наемным женским трудом, именно этот факт, прежде всего, создал предпосылки для женской независимости, для переосмысления ролей разных полов, для новой концепции семьи, словом, для нового материального основания освобождения женщин.

Большевики придавали большое значение наемному труду как необходимому условию освобождения женщин именно потому, что борьба за включение женского труда в движение рабочего класса была центральной для обеспечения равенства женщин рабочего класса в XIX веке. Их стремление к социализации домашнего труда и отмиранию семьи было прямым ответом на наступление капитализма на семью и традиционные роли представителей разных полов. Женский наемный труд и сопутствующие ему последствия обеспечили связь между различными компонентами большевистского видения.

Если некоторые компоненты большевистского видения были ответом на относительно недавние преобразования, то другие имели давнюю историю. Революционеры давно представляли себе различные формы свободных отношений и обсуждали их последствия для женщин. Практика свободных отношений не раз вызывала замечания, что отсутствие правовой защиты усугубляет уязвимость женщин и детей. Радикальные религиозные секты английской революции, утопическое социалистическое движение и дореволюционные русские радикальные круги боролись с этой проблемой, пытаясь воплотить свои идеалы на практике. Те же аргументы с удивительным сходством повторялись Бебелем и Энгельсом, Коллонтай и Лениным, советскими либертарианцами и их более консервативными коллегами. Как и их исторические предшественники, советские сторонники неограниченной сексуальности встретили своих критиков в лице защитников женщин и детей. Вопросы свободных половых связей и женской уязвимости должны были служить определяющими для направления советской семейной политики.

К 1918 году большевики стали наследниками многогранного видения освобождения женщин, уходящего корнями в давние революционные традиции. Они сделали первые решительные шаги на пути к своим идеалам, приняв новый Семейный кодекс, который радикально порывал с законами и нравами прошлого страны. Оставалось понять, что произойдет с революционным видением теперь, когда революционеры фактически находились у власти.

2

Первое отступление: беспризорность и социализированное воспитание детей

В марте 1921 года организатор Деткомиссии (Комиссии по улучшению жизни детей) отправился из Москвы на юг – в район, охваченный голодом. Глубоко потрясенный увиденным, он написал в своем отчете:

«Наш поезд прибыл ночью и остановился недалеко от Самары. По какой-то причине мы не могли ехать дальше. Было час или два ночи. Было тихо, на свекле лежал иней. Наш поезд спал, все было тихо, но вдруг я различил тонкий, слабый, отдаленный вой. Я прислушался – вой то усиливался, то стихал. Я вышел на платформу. В лунном свете, на большом расстоянии, лежали какие-то серые тряпки. Приглядевшись, я увидел, как они разворачиваются и из лона этих тряпок доносится слабый, протяжный вой: „Х-ле-б-ца, х-ле-б-ца“. Едва ли можно было различить отдельные голоса, но из-за их слабости все они сливались в тихий протяжный вой. Это были дети, может быть, три, может быть, четыре тысячи, а в моем распоряжении было десять фунтов хлеба»[204].

К 1922 году в России насчитывалось около 7,5 миллионов «голодающих и умирающих» детей[205]. Многие из них, потеряв одного или обоих родителей, покидали разрушенные семьи и опустевшие деревни и приходили в города в поисках пищи. Известные как беспризорники, они путешествовали в одиночку и группами, нелегально переправляясь по железным дорогам из одного конца страны в другой. Они собирались постоянно перемещающимися массами на вокзалах и рынках, воровали, попрошайничали, обчищали карманы и занимались проституцией, чтобы выжить. Они спали на улицах, вблизи железных дорог, под мостами и в заброшенных зданиях, живя подобно диким зверям, вне социализирующих институтов семьи, школы или общины. Они смотрели на проявления власти со стороны взрослых со смесью страха, враждебности