Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

лидер немецкого социал-демократического движения и неутомимая защитница прав рабочих женщин. Цеткин впервые прочитала книгу Бебеля, когда ей было немногим больше двадцати лет, и ее взгляды на женщин резко переменились. Хотя ее теоретические труды никогда не могли сравниться с трудами Энгельса или Бебеля, ее организационная работа, выступления, письменные работы и пожизненная приверженность делу женщин-работниц помогли наметить новое направление в европейском социалистическом движении и в Социал-демократической партии Германии в частности[169].

Теоретическая работа Цеткин тесно переплеталась с ее организационной деятельностью в интересах женщин. Подобно Марксу, Энгельсу и Бебелю, она признавала, что растущее вовлечение женщин в оплачиваемый труд исторически неизбежно, и боролась за то, чтобы это условие нашло отражение в практических стратегиях социалистических партий. Она неоднократно вступала в конфликт с более консервативными членами рабочего движения, которые стремились исключить женщин из рабочей силы, требуя установления семейной зарплаты. Цеткин считала это требование бесполезным. Если работодатели настаивают на женском труде, потому что он дешевле, мужчины и женщины должны бороться за «равную оплату за равный труд». Профсоюзы должны были начать организовывать женщин. В своей речи на учредительном конгрессе Второго Интернационала в 1889 году Цеткин решительно выступила в защиту женщин-работниц. Она объясняла: «Дело не в женском труде как таковом, который в конкуренции с мужским трудом снижает заработную плату, а в эксплуатации женского труда капиталистами, которые его присваивают». Позже она обобщила эту речь в памфлете, который стал руководством для будущей политики СДПГ. Цеткин не только отстаивала право женщин на труд, но и считала, что оплачиваемый труд является «непременным первоусловием» независимости женщин. Хотя, по словам Цеткин, «рабыня мужа стала рабыней работодателя», она настаивала на том, что женщины «выиграли от этого превращения»[170].

На теоретическом уровне Цеткин расширила первоначальные представления Энгельса и Бебеля. Сосредоточившись на переходе от аграрной к индустриальной экономике, Цеткин исследовала изменения роли женщин с расширением товарного производства. Она утверждала, что в докапиталистическом обществе женщины были «необычайно производительной силой», создавая все или почти все товары, необходимые семье. При переходе к машинному производству и крупномасштабной промышленности экономическая деятельность женщин в семье утратила значение, поскольку современная индустрия выпускала необходимые товары дешевле и быстрее. Поскольку нужда в исполнении предметов домашнего потребления спадала, домашняя работа женщин потеряла свою функцию и смысл. Это породило новое противоречие между потребностью женщин участвовать в общественной жизни и официальным недопуском к ней. Само существование «женского вопроса» было основано на этом противоречии[171].

По мнению Цеткин, женское движение было немыслимо в крестьянском обществе. Оно могло возникнуть только «в тех классах общества, которые являются детьми современного способа производства»[172]. Вслед за Энгельсом она утверждала, что угнетение женщин стало результатом развития частной собственности, но добавляла, что женское движение против такого угнетения могло возникнуть только в результате условий капиталистического производства, которые вытеснили женщин в общественную сферу, наложив при этом многочисленные ограничения на их возможности функционировать в ней. Таким образом, Цеткин использовала марксистскую концепцию для объяснения происхождения самого «женского вопроса» в XIX веке.

Маркс и Энгельс не делали различий между формами угнетения, от которого страдали женщины разных классов. Цеткин стала первой, кто рассматривал угнетение женщин в рамках более тонкого понимания класса. В сущности, она выдвинула свой собственный «женский вопрос» для каждого класса капиталистического общества. Женщин высшего класса в первую очередь волновала возможность самостоятельно распоряжаться своей собственностью. Образованные женщины среднего класса стремились к профессиональному обучению и возможности получить работу, или, по словам Цеткин, к «беспрепятственному соперничеству» между мужчинами и женщинами. Представительницы пролетариата, вынужденные работать, чтобы пополнять семейный бюджет, отстаивали свои интересы, объединяясь с мужчинами в борьбе за лучшие условия труда для обоих полов[173].

Многолетние усилия Цеткин в защиту трудящихся женщин получили международное признание в 1907 году на конгрессе Второго Интернационала. В это же время состоялась первая Международная конференция женщин-социалисток, и Интернационал одобрил принцип права женщин на труд, создание специальных женских организаций при всех социалистических партиях и позицию по активной организации борьбы за женское избирательное право[174]. Наконец-то была выработана официальная стратегия по обеспечению женщинам полных прав – политических, экономических и социальных.

Советские теоретики

К 1900 году идеи Августа Бебеля и Клары Цеткин были широко известны в российских социал-демократических кругах, поскольку многие лидеры социал-демократии много читали марксистскую литературу за рубежом. Первое русское издание знаменитого труда Бебеля вышло в 1895 году, вскоре последовали и другие. На Коллонтай оказали большое влияние Маркс, Энгельс и Бебель, а также литература времен Французской революции и утопических социалистов. Встреча с Цеткин в 1906 году убедила ее в необходимости начать организацию представительниц рабочего класса на родине[175].

Продвижение европейских социал-демократов в женском вопросе, несомненно, повлияло на их российских коллег, но прогрессивные круги в России давно уже отстаивали идеи свободного союза и женского равноправия. Акцент Жорж Санд на любви и эмоциональных императивах сердца вызвал большой отклик среди русского дворянства в 1830-х годах, а выступающие за женское образование в 1850-х годах, повторили многие из европейских дискуссий о женском потенциале. Более того, русские немедля взялись за воплощение этих идей в жизнь. Знаменитый роман Николая Чернышевского «Что делать?» обратил несколько поколений молодых бунтарей к идеям свободных отношений и женской эмансипации. В 1860-х годах нигилисты попытались воплотить в жизнь его идеи общинного устройства жизни и труда. Эти эксперименты были не совсем удачными, но тем не менее они повлияли на последующие поколения радикалов, которые продолжали отвергать традиционную семью и требовать независимости женщин. Популисты и террористы 1870–1880-х годов рассматривали женский вопрос лишь как часть более широкой классовой политики, однако они безоговорочно приняли идеалы товарищества, товарищеского союза, взаимного уважения и женского равноправия, провозглашенные нигилистами. Необычайно большая роль женщин в руководстве этих групп, особенно террористической организации «Народная воля», была «уникальным явлением в европейской истории XIX века»[176]. Большевистские взгляды на брак и семью опирались не только на европейскую традицию, сформированную работами Маркса, Энгельса и Бебеля, но и на отечественную революционную культуру, которую разделяли как марксисты, так и немарксисты.

Однако большевистское мышление о семье выходило далеко за рамки коммунальных экспериментов российских радикальных движений. В своих аналитических категориях, исторических методах и предписаниях структурных изменений большевистское мышление в значительной степени опиралось на заветы «научного», а не «утопического» социализма. Забота партии о производственных и потребительских функциях семьи, ее настойчивое утверждение, что отмирание семьи исторически неизбежно, и акцент на связи между наемным трудом и освобождением женщин – все это было взято