Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

и подозрительности и неизменно отвергали попытки педагогов поселить их в детских домах и колониях. Хотя в десятилетие после голода 1921 года их число значительно сократилось, они оставались источником беспокойства для государства вплоть до 1930-х годов. Их количество было прямым показателем разрушения социальной жизни, а обращение с ними ясно демонстрировало отношение государства к семье.

Освобождение детей: ранние идеи и политика, 1917–1921 годы

Бездомные дети бродили по улицам российских городов задолго до 1917 года, но людские потери и социальные потрясения Первой мировой войны, гражданской войны и голода 1921 года увеличили их число в ошеломляющих пропорциях. Один историк назвал период с 1914 по 1921 год «демографическим землетрясением»: 16 миллионов человек погибли во время мировой войны, гражданской войны, голода и эпидемий[206]. Два с половиной миллиона человек не вернулись с полей сражений Первой мировой войны, еще миллион погиб в гражданской войне. Мужчины и женщины, не видевшие сражений, погибали от голода, холода и болезней. Эпидемии тифа, холеры и скарлатины унесли миллионы жизней. Только от тифа в 1918–1919 годах умерли 1,5 миллиона человек. Смертность в городах выросла в три раза[207].

Семьи распадались в стремлении к выживанию, сотни тысяч детей осиротели или были брошены. Зимой 1916–1917 годов цены выросли вдвое, но доходы семей резко упали, поскольку женщины и дети заменили мужчин на фабриках, получая за это лишь часть зарплаты. Незадолго до Февральской революции в крупных городах беспризорники стали привычным явлением, а количество преступлений среди несовершеннолетних выросло более чем в два раза. Хотя нехватка продовольствия постоянно обострялась, Временное правительство мало что делало для оказания реальной помощи детям[208].

Захват власти большевиками в октябре не остановил сразу ухудшение продовольственного снабжения, и к 1918 году люди в городах умирали от голода. Писатель Виктор Шкловский так описывал свое возвращение в Петербург зимой 1918 года: «…город какой-то оглохший. Как после взрыва… Вообще все было настежь. И быта никакого, одни обломки». Урожай 1920 года едва покрывал самые необходимые потребности населения. Люди жили «липовым листом и ботвой овощей»[209]. Когда зимой 1920–1921 годов возникла угроза голода, тысячи детей были брошены на произвол судьбы. Один из делегатов съезда по детской дефективности, преступности и беспризорности, состоявшегося в 1920 году, отметил, что голод наносит непоправимый ущерб детскому населению и что дети-проститутки в отчаянии бродят по улицам[210].

Когда транспортная система пришла в упадок, нефть и уголь перестали доставляться в города. Люди топили старомодные печи мебелью, но в конце концов все топливо закончилось. Шкловский писал: «Особенно гибли люди в домах с центральным отоплением. Вымерзали квартирами»[211]. Фабрики закрывались, продукты исчезали, жители городов бежали назад в деревни. Женщина-делегат на съезде по защите детства в 1919 году заметила: «Наши города буквально вымирают». Она сообщила, что с мая по октябрь 1918 года Москва потеряла 1 200 000 человек, а оставшиеся в городах дети ужасно страдают. К 1921 году Москва потеряла половину своего населения, Петроград – две трети. Окончание гражданской войны принесло победу советской власти, но страна лежала в руинах[212].

Первая крупная встреча педагогов и общественных деятелей состоялась в 1919 году на Всероссийском съезде деятелей по охране детства. Триста делегатов собрались в Москве, чтобы обсудить насущные проблемы питания и жилья, а также сформулировать общую политику в области беспризорности. В их выступлениях и дискуссиях отразилось острое сочетание идеализма и суровой реальности, столь характерное для первых лет советской власти. Елизарова, член Президиума съезда, говорила о снабжении продовольствием, утверждая, что прежде всего необходимо оградить детей от нищеты и проституции, а также предоставить им первоочередное право на распределение продуктов питания и топлива. Распространяя идею общества как одной большой семьи на беспризорников, она заявила: «…Не должно быть обездоленных, „ничьих детей“. Все дети – дети всего государства». В своих рассуждениях о подростковой преступности и беспризорности Елизарова заняла жесткую антиавторитарную позицию. «Дети не могут быть преступниками, – заявляла она. – Не могут быть судимы, как взрослые… Дети не должны содержаться в тюрьмах, так как их следует не наказывать, а перевоспитывать». Позиция Елизаровой, основанная на прогрессивной, гуманистической традиции педагогики, была типичной для советских педагогов 1920-х годов. Она предлагала государству создавать учреждения «семейного типа» для нуждающихся детей с минимальным количеством наемного персонала. Применяя принцип самоуправления, дети сами «налаживают и поддерживают порядок». Учреждения должны были придерживаться политики «открытых дверей», позволяя детям вступать или покидать общество по своему желанию. Поместья бывших дворян, по ее мнению, наконец-то могли бы выполнять общественно полезную функцию в качестве мест для детских колоний[213].

Лилина, еще одна делегатка, повторила концепцию Маркса, изложенную в «Коммунистическом манифесте», говоря о развитии ребенка в терминах «всесторонне развитых личностей, где каждый индивидуум будет артистом, художником на своем месте». Многие делегаты выразили большую уверенность в способности государства заменить семью. Женщины-делегаты с энтузиазмом отмечали, что социализация воспитания детей будет способствовать освобождению женщин. А один из делегатов радостно воскликнул: «А как же освобождение детей!»[214] Делегаты с оптимизмом представляли себе будущее, в котором все дети, не страдая от голода и нужды, будут иметь возможность реализовать свои индивидуальные способности. Дети будут освобождены от семьи и получат возможность самостоятельно управлять своими демократическими институтами. Государство будет оказывать мягкое, но эффективное влияние на несовершеннолетних правонарушителей, делая акцент на реабилитации, а не на наказании, на моральном убеждении, а не на дисциплине.

Однако, несмотря на обнадеживающие планы и благородные намерения, делегатам все равно пришлось столкнуться с запредельными проблемами современности. За дверьми съезда тысячи детей умирали от голода в учреждениях, где не хватало даже самого необходимого. В 1918 году правительство начало эвакуировать детей из городов в детские дома на юго-востоке в надежде, что в сельских районах, производящих зерно, их будет легче прокормить. Организаторы посадили 4500 детей на поезда и отправили их в детские дома в Уфимской, Пермской, Вятской и Саратовской губерниях. Около 200 детей рабочих Путиловского завода были отправлены за город, а еще сотни – на заброшенные дачи и в бывшие дворянские усадьбы[215]. Несмотря на то, что вывоз детей из голодающих городов в сельскую местность имел смысл, эта практика часто оказывалась неэффективной и даже опасной.

Ильина, делегат от Воронежской области, гневно выступила против этой политики: «Эксперимент прошлого года по посадке детей в поезда и отправке их в Воронежскую или Саратовскую губернию провалился», – заявила она. – «Практика показывает, что эти дети живут гораздо хуже, чем дети в районе