Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

от зарплаты мужа, оставались привязанными к семье. Матери-одиночки находились в еще более тяжелом положении: они не могли присматривать за своими детьми, если находили работу, и не могли содержать их, если не находили. Вот мнение одного из очевидцев о бедственном положении женщин в тот период:

«Если мать обращается в ясли или в детский дом, ей отвечают: „у этого ребенка есть мать, а мы берем только круглых сирот“. Они по-своему правы: конечно, в первую очередь приходится пристраивать совсем бесприютных. Но и мать по-своему права, когда она думает, что лишения, нужда, роды вконец истощили ее, что ее заработка не хватает даже на ее собственное голодное существование, что невозможно работать и одновременно ухаживать за ребенком»[258].

Беспризорность и преступность

После закрытия детских домов многие дети возвращались на улицы. Попытки устроить их в крестьянские семьи, мастерские, детские колонии часто заканчивались неудачей. Отдел социально-правовой защиты несовершеннолетних в Уфе показал, что около 40 % людей, взявших на себя ответственность за ребенка, были неудовлетворительными опекунами[259]. Дети слишком часто попадали в дома, где ими пренебрегали, эксплуатировали или жестоко обращались с ними. Большое количество детей, попавших к людям, не имевшим права на опекунство, или детей, подвергавшихся эксплуатации в крестьянских семьях, сбегали на улицу.

Дети стали бичом рынков и железнодорожных станций. Попрошайничая и воруя, чтобы выжить, беспризорники совершали не менее половины всех преступлений среди несовершеннолетних. Они быстро втягивались в криминальную жизнь, учась уловкам выживания у взрослых воров и мошенников. Они объединялись в банды профессиональных квартирных, чердачных и железнодорожных воров, базарных жуликов, похитителей чемоданов, мошенников, шулеров и плутов. Они совершенствовали изощренные уловки попрошаек и схемы карманных краж, имитируя уродства, распевая непристойные частушки и используя маленьких детей и кукол-младенцев, чтобы вызвать сочувствие у прохожих[260]. Они нападали со спины, сбивали с ног; работая в паре, подставляли подножку ничего не подозревающим жертвам и отнимали у них сумки; передвигались по рынкам группами, опрокидывая телеги и кузова и набрасываясь на перевозимые продукты[261].

Их разбойничьи набеги истощали терпение и сочувствие окружающих и подтачивали жалость к их бедственному положению. Один из очевидцев писал: «Эти дети бегают в бандах, подобно стаям волков, и воспринимаются населением как человеческие вши». Он описал их жесткую, презрительную манеру поведения и «одутловатые и хитрые лица, напоминающие заправских кутил средних лет»[262]. Другие люди отзывались о них с еще большим отвращением и негодованием. Один «законопослушный гражданин» гневно разглагольствовал: «Топить их, сукиных котов, и больше никаких. В мешок да в воду, в мешок да в воду!.. Ведь какая эта обуза государству, страсть… Их в каждом городе, как клопов в ночлежке. Их ловят да в детские дома, а они, паршивцы, бегут»[263].

Хотя многие городские жители могли считать беспризорников человеческими вшами и клопами, официальная политика по отношению к подростковой преступности в 1920-е годы оставалась сострадательной и мягкой. Антон Макаренко – педагог-индивидуалист – возглавил в 1920–1930-е годы трудовую колонию для беспризорников и малолетних преступников. Осуждая педагогическую вседозволенность 1920-х годов, Макаренко иронично заметил, что «общепринятые в то время положения» утверждали, «что наказание воспитывает раба, что необходимо дать полный простор творчеству ребенка, нужно больше всего полагаться на самоорганизацию и самодисциплину»[264]. Хотя Макаренко считал эти идеи невыполнимыми без сильного авторитета взрослых, прогрессивная, ориентированная на ребенка философия определяла раннюю большевистскую политику в отношении преступности несовершеннолетних.

В январе 1918 года Совнарком не замедлил принять решение об отмене судебных процессов и тюремного заключения для несовершеннолетних правонарушителей до 17 лет, заменив их вновь созданными местными Комиссиями по делам несовершеннолетних, укомплектованными педагогами, судьями и врачами, которые рассматривали дела, направляли нуждающихся детей в соответствующие учреждения и проводили криминологические исследования. В 1920 году комиссии были переданы из Наркомата социального обеспечения в Наркомат просвещения, под ведомство СПОН. Число местных комиссий быстро росло: со 190 в 1921 году до 275 в 1924 году. Центральная комиссия была создана в 1923 году[265].

Изначально криминологи рассматривали преступность несовершеннолетних как прямое следствие беспризорности и голода. В первой половине 1920 года через комиссии по делам несовершеннолетних прошло 12 500 несовершеннолетних (за пределами Москвы и Ленинграда), обвиненных в «общественно опасной» деятельности. За первые шесть месяцев 1921 года они рассмотрели дела 32 585 детей, что на 160 % больше. Криминолог В.И. Куфаев лаконично подытожил проблему: «Путь сделаться правонарушителем очень краткий… достаточно одних эмоций голода»[266]. Куфаев утверждал, что рост преступности напрямую связан с голодом. В отчете из Уфимской губернии во время голода отмечалась «страшная волна детских правонарушений и беспризорности»[267]. В Краснодаре, где собралось большое количество беспризорников из Поволжья, на учете комиссии состояло 2596 несовершеннолетних, что на 27 % больше, чем в 1920 году. В Москве через комиссии в 1920 году прошло более 9000 детей, а в 1921-м – 11 460[268].

Исследование, проведенное в 1922 году, показало тесную связь между беспризорностью и преступностью. Большинство несовершеннолетних преступников в Москве (62,5 %) потеряли одного или обоих родителей, и многие из них жили на улице. Более 90 % детей были виновны в кражах – самом частом преступлении, совершаемом беспризорниками[269]. Куфаев писал: «Несовершеннолетний, прибывший одиноким из голодного края, вдруг предстает перед магазинами, лавками, лотками и тележками, переполненными продовольствием. И вот он, изнуренный голодом, невольно охватывается соблазном. Купить – нет денег, просить милостыню – редко кто подаст. Находясь в таком состоянии, подросток решается красть, становясь, таким образом, правонарушителем»[270]. Согласно рассуждениям Куфаева, дети воровали из голода и необходимости. Императивы выживания не оставляли им выбора. Ликвидация голода и нищеты постепенно привела бы к исчезновению беспризорности и подростковой преступности. Правительство должно было начать атаку не на самих детей, а на эти базовые условия.

Однако даже после того, как последствия голода начали отступать, преступность среди несовершеннолетних продолжала расти. С 1922 по 1924 год российские комиссии рассмотрели 145 052 дела о преступлениях несовершеннолетних[271]. В июне 1922 года был введен новый уголовный кодекс, и все подростки старше 16 лет были переданы из юрисдикции комиссий в суды для взрослых. В результате количество новых дел, рассматриваемых комиссиями, сократилось на 16 % в период с 1922 по 1923 год. Однако к 1924 году количество новых дел резко возросло на 25 % по сравнению с предыдущим годом и превысило показатели 1922 года. И.И. Шейман, делегат II Всероссийского съезда Совета по охране несовершеннолетних (СПОН) в 1924 году, утверждал, что рост числа дел