Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

семью в 1915 году, оставив жену с восемью детьми. После двух лет нерегулярной поддержки отец совсем перестал помогать семье. В 1921 году, в возрасте 11 лет, Василий пришел к отцу с просьбой о помощи. Отец сказал ему: «Я больше не считаю тебя своим сыном». Семья жила в крайней нищете на мизерную зарплату матери.

Мечтая о поездах и путешествиях, Василий неоднократно убегал из дома, а потом возвращался, мрачный, молчаливый, отказываясь объяснять, где он был. Как Гриша и Алексей, он ездил по железной дороге в разные города, попрошайничал и воровал, чтобы выжить. Он не находил себе места ни дома, ни в детской колонии. Он нигде не мог осесть: движимый внутренним страданием, он постоянно находился в бегах. Интервьюер отметил, что он был застенчивым мальчиком, с мягкими и ровными манерами, но постоянно плакал, выглядел хронически подавленным и не мог найти общий язык с другими детьми. Малейшая неприятность или трудность побуждала его к новому бегству.

Эти трое детей были совершенно разными людьми, но в их историях отразились общие черты, характерные для тысяч других безымянных беспризорников. Все трое мальчиков происходили из семей, возглавляемых одинокими женщинами: отцы Гриши и Алексея умерли, отец Василия бросил семью. Матерям было очень трудно присматривать за детьми, и мальчики скитались по детским домам, колониям и приемникам-распределителям. Все трое детей были вовлечены в мелкие преступления, такие как попрошайничество и воровство. Они обращались в несколько социальных учреждений – приемники-распределители, комиссии, отдел народного образования, детские дома, – но ни одно из них не смогло удержать подростков от улицы или прекратить их преступную деятельность. По свидетельству Алексея, милиция, раздосадованная, возможно, неспособностью комиссий справиться с детьми, придерживалась собственного «педагогического курса», регулярно избивая детей перед тем, как отправить их в комиссию. Несмотря на отвращение педагогов к принуждению, реальная политика в отношении беспризорности, возможно, представляла собой смесь высоких идеалов и жестоких методов.

Рассказы детей дают представление о жизни на улицах, об огромном, переменчивом братстве бродяг, которое спонтанно объединялось, распадалось и вновь собиралось в разных городах. Скитаясь по городам, дети встречали старых знакомых из других городов. У них был свой жаргон, песни, обычаи и грубое товарищество[286]. Хотя жизнь была трудной, многие из детей ценили свободу и мобильность. Один юный воришка риторически спросил: «Почему мы существуем?» Беспорядок, смута, война с Германией, гражданская война, волжский голод – он старательно перечислил все причины беспризорности. «А главное из главных, – объяснял он, – это то, что раз они провозгласили свободу для народа, то как же они могли оградить детей от этой свободы? Для нас свобода – это рай»[287]. Если социалистическая революция по иронии судьбы привела к разрушению натурального хозяйства, то новый социалистический человек мог бы, по аналогии с этим, быть представлен как полудикий ребенок, растущий на улицах. Беспризорники, символически и во плоти, олицетворяли хаос, анархию и беспорядок нового постреволюционного общества.

T. Е. Сегалов, педагог, выразил эту озабоченность в статье, написанной в 1925 году. Проведя потрясающую аналогию, Сегалов уподобил беспризорников бродягам и скитальцам, которых породил период стремительного перехода от феодализма к капитализму, когда огромное количество крестьян были деклассированы, согнаны с земли и вынуждены выживать за счет мелкой преступности. В отличие от кочевых народов – социально интегрированных групп с собственными формами управления – бродяги отказывались подчиняться какой-либо государственной системе или порядку, не платили налогов и отвергали все формы регламентированной жизни. По словам Сегалова, беспризорники росли, как бродяги: у них не было ни ремесла, ни образования, ни правильных трудовых навыков; они были способны только на попрошайничество и мелкие преступления. Сегалов выражал опасение, что беспризорники станут постоянной частью слоя деклассированных бродяг, который никогда не сможет интегрироваться в общество[288].

Сам термин «хроническая беспризорность» ознаменовал идеологический отход от прежнего, в основном экономического взгляда на это явление. «Хроническая беспризорность» подразумевала развитие психологии и культуры, которая не имела корней, была криминальной, антисоветской и, что, возможно, самое важное, невосприимчивой к улучшению социальных условий. Сам термин предполагал необходимость новой ориентации в политике. Выявление субкультуры, прочно окопавшейся и враждебной идеалам государства, требовало новых подходов. Хотя на съезде СПОН в 1924 году преобладали педагоги, выступавшие за либеральные, гуманистические методы реабилитации, многие чиновники все больше разочаровывались в неэффективности такого подхода. Страх перед «хронической беспризорностью» дополнялся нетерпением к неуступчивости, преступности и паразитической непродуктивности беспризорников. Слова одного комсомольского вожака, обращенные к банде беспризорников, были характерны для этого изменения в подходе. Он сурово отчитал их: «Вы, товарищи, прекрасно понимаете, что каждый честный гражданин должен не только исполнять законы государства, но и приносить пользу своим личным трудом той стране, где он живет. Теперь посмотрите, товарищи, на себя. От вас государству как от козла – ни молока, ни шерсти»[289].

Отход от социализированного воспитания детей

Страхи перед хронической беспризорностью и преступностью тяжко давили на юристов, педагогов и государственных чиновников, требовалось убрать детей с улиц. В апреле 1924 года Центральная комиссия земельных и лесных работников (Всеработземлес), наркоматы земледелия и просвещения и Деткомиссия разослали циркуляр всем своим местным отделениям, предписывая им привлекать подростков к сельскохозяйственным работам. Местным органам предписывалось установить трудовые задания для каждой губернии, выделить земельные участки для артелей сирот и трудоустроить в совхозах максимально возможное количество беспризорников[290]. В августе, когда в связи с неурожаем возникли опасения увеличения числа беспризорников, Алексей Рыков предостерег от дальнейшего расширения государственных служб для беспризорников. «Мы воспитываем бездельников, которые не умеют работать», – говорил он своим однопартийцам. Детским домам пришлось прекратить прием детей, у которых были семьи, особенно в тех районах, где был плохой урожай. «В тех случаях, когда семья не в состоянии прокормить ребенка, – объяснял он, – лучше помочь семье, чем забирать ребенка и кормить его в детском доме»[291].

В письме Наркомата просвещения и Центральной крестьянской комиссии общественной взаимопомощи год спустя было четко сказано: «Наша задача – не кормить беспризорников, а учить их содержать себя». В нем рекомендовалось организовать детей в сельскохозяйственные коммуны и ремонтные мастерские. В письме подчеркивалось, что важно остановить беспризорность еще до ее начала, оказывая поддержку многодетным вдовам, организуя работу для подростков и помогая детям бедных крестьян[292].

В условиях нехватки средств дети постарше в приютах рассматривались как препятствие для приема новых детей с улиц. В постановлении V съезда Отдела народного образования говорилось, что его главная задача – вывести подростков из детских домов и устроить их на работу. В нем отмечалось