Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

вынужденность в добродетель. Обязательства по социализированному воспитанию детей никуда не исчезли в 1926 году, но их нельзя было реализовать. Практические принципы политики социального обеспечения разрабатывались в условиях жестких ограничений, налагаемых разрушенной экономикой. Хотя педагоги мечтали о детских городах, где каждый ребенок мог бы стать «артистом, художником», уже в 1921 году детей отправляли в крестьянские семьи, где их ждала жизнь в бесконечном труде, нищете и эксплуатации. Декрет 1926 года просто закрепил окончательный результат десятилетней борьбы между мечтой и реальностью. Страхи перед хронической беспризорностью и преступностью, а также беспрестанная нехватка средств сыграли гораздо большую роль в формировании политики, чем ранние мечты и видения. Свидетельством стойкости тех ранних представлений являлся упорный отказ педагогов и юристов на протяжении 1920-х годов применять карательные санкции против преступности несовершеннолетних и их поддержка реабилитационных, прогрессивных, ориентированных на ребенка учреждений.

Семья была воскрешена как решение проблемы беспризорности, потому что это было единственное учреждение, способное накормить, одеть и социализировать ребенка почти без затрат для государства. В 1925 году педагог Т.Е. Сегалов применил знаменитое высказывание Фурье о женщинах к детям. Он писал: «То, как данное общество защищает детство, отражает его существующий экономический и культурный уровень»[316]. В Советском Союзе в 1926 году 19 000 беспризорных детей были исключены из финансируемых государством детских домов и помещены в расширенные крестьянские хозяйства, чтобы сеять вековым деревянным плугом, а жать серпом и косой[317].

3

Закон и жизнь сталкиваются: Свободные отношения и население, работающее за зарплату

Процесс развода настолько прост, что не требует ни денег, ни времени. Согласно действующему законодательству акт расторжения брака может быть завершен за пятнадцать минут.

P. Загарин, писатель о семье, 1927[318]

Широкие массы людей не рассматривают регистрацию брака как основу супружеских отношений. Добровольные союзы де-факто становятся все более распространенными.

A. Стельмахович, председатель Московского губернского суда, 1926[319]

Большевики считали, что свобода развода – расторжения союза, больше не основанного на любви – необходима для свободы личности. Право на развод было особенно важно для женщин, чьи истинные чувства и способности так часто подавлялись нерушимыми узами брака. Эту идею разделяла большая часть прогрессивной довоенной интеллигенции. Либеральные юристы неоднократно пытались реформировать непреклонное российское законодательство о разводах. Толстой увековечил отчаянное положение молодой матери, пытающейся освободиться от брака без любви, в своем знаменитом романе «Анна Каренина». И Вера Фигнер, предводитель террористической «Народной воли», и Александра Коллонтай, как и многие другие, боролись за то, чтобы вырваться из-под контроля мужей и семей[320].

Однако проблема развода имела не только классовый аспект, но и аспект пола. Молодые женщины-бунтарки, боровшиеся за свои права на эмоциональную самореализацию, образование и карьеру в конце XIX века, происходили в основном из семей высшего и среднего класса. В то время как они отвергали брак в своем стремлении к независимости, масса советских женщин из рабочего класса в 1920-е годы имела совсем другие взгляды, возможности и перспективы. Многие из них были матерями, неквалифицированными и неграмотными. Для них брак часто представлял собой форму безопасности и выживания[321]. Их зависимость от мужчины-кормильца была не только юридической, но и социальной и экономической.

Семейный кодекс 1918 года сделал развод легкодоступным: брак мог быть расторгнут по простому заявлению одной из сторон, и для этого не требовалось никаких оснований. Бесспорные разводы регистрировались в ЗАГСах (бюро регистрации рождений, смертей, браков, разводов и других статистических данных), а разногласия по поводу раздельного проживания, алиментов, опеки и содержания детей передавались в суд. Однако в условиях НЭПа женщинам было крайне сложно реализовать свое новое право на «свободные отношения». Высокий уровень безработицы, низкая заработная плата и отсутствие детских садов не только усиливали зависимость женщин от семьи, но и создавали острое противоречие между суровой реальностью жизни и правовым видением свободы, давно провозглашенным реформаторами и социалистами.

Популярное использование Семейного кодекса 1918 года

Одним из наиболее важных, хотя и не самым радикальным, положением Кодекса 1918 года было установление гражданского брака. Это положение, призванное разрушить власть церкви, прямо указывало, что гражданский брак является единственной юридически обязательной формой брака. После веков религиозного брака юристы считали гражданский брак незаменимым оружием и внимательно следили за популярностью новой гражданской процедуры. Гойхбарг, автор Кодекса, с гордостью подсчитывал цифры первых регистраций в ЗАГСе, хотя они скорее символизировали зарождающуюся советскую власть, чем были статистически значимы сами по себе. В январе 1918 года в Москве было зарегистрировано 8 гражданских браков, в феврале – 9, в марте – 77, в апреле – 120. Эти цифры неуклонно росли в течение лета и осени, достигнув максимума в 1497 гражданских браков в ноябре 1918 года. Всего за год в московских ЗАГСах было зарегистрировано 5677 пар молодоженов[322].

Во время гражданской войны распространение регистрации замедлилось из-за трудностей, связанных с созданием и расширением сети ЗАГСов: во многих городах и более чем в двух третях волостей отсутствовали отделы регистрации. Тем не менее гражданские браки все же достигли значительного прогресса. Исследование, проведенное в Одесской губернии в конце гражданской войны, показало, что, хотя более четверти населения по-прежнему регистрировали свои браки, рождения и смерти в церкви, а еще четверть – как в церкви, так и в ЗАГСе, почти 50 % пользовались только ЗАГСом. Исследования в Смоленской губернии и Москве показали аналогичную картину[323]. В 1921 году Наркомат внутренних дел (НКВД) взял на себя управление ЗАГСами и к 1923 году создал ЗАГСы в каждой волости, что составило 12 500 ЗАГСов по всей России и Украине. Однако в сравнении с 42 000 церковных приходов, где при старом режиме регистрировали браки, рождение и смерть, количество ЗАГСов оставалось все еще довольно скромным[324].

К 1925 году менее трети гражданских браков, зарегистрированных в Москве, сопровождались церковной церемонией. И хотя по Москве вряд ли можно было судить о всей стране, эти цифры свидетельствовали о готовности, особенно среди городской молодежи, отказаться от старых религиозных традиций в пользу более простой советской процедуры. К середине 1920-х годов юристы были уверены в конечном успехе гражданского брака. Правовед Дмитрий Курский в 1925 году заверял ВЦИК, что, «несмотря на крестьянский характер нашей страны и на то, что у нас есть отдаленные уголки, куда закон доберется лишь через значительное время», советское семейное право широко распространяется среди населения. Он уверенно сообщал, что количество зарегистрированных в ЗАГСе