Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

что многие работающие по найму, пользуясь масштабной коррупцией на биржах труда, регистрировались как безработные и получали страховые пособия. Обширная чистка списков в июле 1924 года в Москве значительно сократила число зарегистрированных безработных[350], а число безработных женщин снизилось с 383 200 в апреле 1924 года до 167 200 к январю 1925 года. После 1925 года биржа труда потеряла право контролировать распределение и рабочих мест и наем, передав его руководителям предприятий, и многие безработные перестали регистрироваться на биржах.

Когда в середине 1920-х годов экономика начала восстанавливаться, работники ощутили на себе странный феномен одновременного роста занятости и безработицы. Все большее число безработных находило новые места в промышленности, но экономика по-прежнему не могла справиться с постоянным потоком мигрантов, хлынувших в города в поисках работы[351]. Однако восстановление экономики по-разному отразилось на мужчинах и женщинах. Хотя с 1923 по 1929 год число женщин, занятых в фабричном производстве, почти удвоилось, доля женщин в промышленной рабочей силе оставалась более или менее постоянной и составляла 28 % (см. табл. 8). Таким образом, хотя количество рабочих мест быстро росло и все большее число женщин находили работу, им все еще не удавалось увеличить свою долю в рабочей силе. К тому же женщины не так быстро, как мужчины, оправились от безработицы первых лет НЭПа. В 1929 году они составляли 50 % безработных, но еще только 29 % занятых, несмотря на новые, растущие возможности трудоустройства. И несмотря на значительное улучшение ситуации в экономике в середине 1920-х годов, доля женщин среди безработных фактически выросла с 40 % в 1925 году до 50 % в 1929 году. Мужчины гораздо быстрее вливались в развивающуюся экономику. Женщины, которых в первую очередь увольняли в начале НЭПа, стали последними, кого нанимали в его конце.

Многие сторонники НЭПа сожалели о росте женской безработицы, но защищали политику сокращений, учета затрат и рационализации, которая ее породила. По их мнению, эти меры были необходимы для скорейшего восстановления экономики и реинтеграции вернувшихся ветеранов Красной армии[352]. Однако по мере восстановления экономики стало ясно, что женщины по-прежнему страдают от непропорционально высокого уровня безработицы, вызванного не столько финансовыми императивами НЭПа, сколько сохраняющимися формами дискриминации на рабочих местах. При наличии выбора многие руководители предпочитали увольнять женщин, а не мужчин.

Таблица 8. Женщины, занятые в производстве в 1923–1929 гг.[353]

По иронии судьбы наиболее прогрессивные черты советского трудового законодательства, такие как оплачиваемый декретный отпуск, запрет на ночную работу для женщин и ограничения на работу для беременных женщин и кормящих матерей, часто побуждали руководителей увольнять женщин и заменять их мужчинами[354]. Считалось, что нанимать женщин дороже. Один автор возмущенно заявил: «Кто не знает о тех злоупотреблениях, которые творились при сокращениях, когда женщин, не только при равной квалификации, но и при более высокой, увольняли потому, что женщина обходится предприятию намного дороже мужчины»[355].

Делегаты Женского съезда осуждали управляющих фабрик за их бездумные, сексистские действия. Зюзина утверждала, что управляющие увольняют женщин, не думая об их семейных обязанностях. «Часто увольняют тех, у кого трое или четверо детей и нет ни мужей, ни родственников», – сказала она. Другой делегат с гневом заявил, что руководители фабрик дискриминируют замужних женщин. «Если бы даже она и хотела работать, ее все равно сокращают. Говорят: „У тебя есть муж – иди домой в свою кухню“»[356]. Несмотря на прямое указание Наркомата труда в случае увольнения рассматривать наравне кандидатуры мужчин и женщин, руководители предприятий, где преобладали мужчины, проводили агрессивную политику, направленную на устранение женщин и замену их мужчинами[357]. В ряде профсоюзов растущая угроза безработицы привела к согласованной борьбе с женщинами-членами[358].

Делегаты XIII съезда партии в 1924 году попытались остановить продолжающееся изгнание женщин из промышленности. Признавая ужасное положение женщины-работницы, cъезд отметил: «Несмотря на общее улучшение положения рабочего класса положение работницы, в массе своей относящейся к неквалифицированной, хуже оплачиваемой части пролетариата, все еще остается тяжелым». Делегаты пообещали остановить увольнения женщин, повысить их квалификацию и привлечь их в те отрасли производства, где женщины были традиционно исключены или слабо представлены. Отметив, что занятость женщин – это не просто вопрос экономики, cъезд подчеркнул, «что сохранение женщинской рабочей силы в производстве имеет политическое значение»[359]. Таким образом, партия отказалась от сугубо «производственной» линии, ориентированной на быстрый экономический подъем и максимизацию прибыли, и подтвердила свою приверженность гуманистическим ценностям, воплощенным в программе эмансипации женщин.

В соответствии с постановлениями партии наркоматы труда, социального обеспечения и экономического планирования, а также профсоюзы разослали ряд постановлений, направленных на прекращение дискриминации в отношении женщин. Руководителям предприятий предписывалось при сокращении штатов увольнять мужчин и женщин с одинаковой квалификацией в равных пропорциях. Беременные и кормящие женщины, находящиеся в декретном отпуске, не подлежали увольнению, а матери с детьми до года имели преимущественное право остаться на работе. Женщинам, потерявшим работу, разрешалось оставлять детей в детских садах для работников. Одиноких женщин не позволялось лишать их жилищ[360].

Однако эти резолюции и указы очевидно не оказали существенного влияния на сексистскую практику руководителей предприятий и продолжающуюся дискриминацию работниц. Руководители, озабоченные необходимостью повышения прибыли и максимизации эффективности, обращали мало внимания на более гуманистические проповеди партии. Их неуступчивость вскоре заставила отступить от высоких стандартов трудового законодательства, созданного после революции в интересах женщин и ориентированного на их защиту. После острых дебатов делегаты VI съезда профсоюзов в ноябре 1924 года проголосовали за отмену запрета на ночную работу для женщин и разрешение им работать в отраслях, ранее считавшихся опасными для их здоровья. Как с суровым реализмом отметила делегатка из Ростова-на-Дону, «лучше, если профессиональные организации предложат женщине-работнице меньше защиты, чтобы она имела возможность заработать себе на корку хлеба и не была вынуждена продавать себя на бульваре»[361]. Даже Женотдел, самый стойкий защитник женских интересов, согласился с необходимостью отменить запрет на ночную работу, чтобы у работодателей было меньше поводов увольнять работниц[362].

К 1925 году промышленность восстановилась в достаточной степени, чтобы ощутить нехватку квалифицированной рабочей силы. Тем не менее проблема женской безработицы сохранялась. Процент женщин среди безработных после 1925 года фактически вырос, поскольку руководители фабрик при найме отдавали предпочтение безработным мужчинам. Даже крестьянских мигрантов-мужчин предпочитали женщинам из рабочего класса.

В конечном итоге все уровни промышленного и государственного аппарата несли определенную ответственность за дискриминацию женщин-работниц. На высшем уровне приоритет, который неустанно отдавался сокращению расходов и максимизации прибыли в ущерб политическим