Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

разошлась с мужем. Чтобы выжить, она спала в железнодорожных вагонах и прибилась к беспризорникам, занималась проституцией. С., бездомная 17-летняя девушка, годами скиталась по городу, попрошайничая и воруя. Сначала мужчины использовали ее в своих интересах, обещая забрать домой и накормить. Потом она «научилась» и стала проституткой. Она занималась сексом с пятью-шестью мужчинами за ночь. Другая бездомная девушка рассказала, что жила в вагоне поезда, совокупляясь с двумя-тремя мужчинами за ночь за плату от пятидесяти копеек до двух рублей. Многие из мужчин тоже были бездомными. Иногда вместо денег ей доставались побои[374].

Хотя женщины-беспризорники, несомненно, составляли значительную часть проституток, одно исследование, опубликованное в 1925 году, показало, что 44 % московских проституток жили с родителями, братьями, сестрами или другими родственниками. Почти 40 % жили в одной комнате и спали в одной постели с членом семьи[375]. Эти женщины не были оторваны от своих семей, а, напротив, жили с ними в тесном кругу и, по всей вероятности, вносили свой заработанный тяжким трудом доход в семейный бюджет. С., 18-летняя проститутка, была типичным примером. Она жила с родителями и пятью братьями и сестрами в одной комнате. Ее отец, пожилой инвалид, получал пенсию 30 рублей в месяц. Проституцией она начала заниматься в 14 лет, когда ее бросил работник, обещавший жениться на ней. Другая девушка стала проституткой, чтобы содержать своего младшего брата и престарелую мать. Никто в обеих семьях и не знал, как девушки зарабатывали на хлеб, которым они жили[376].

Многие женщины работали проститутками, чтобы содержать находившихся на иждивении детей. Одна женщина, которую бросил муж после двадцати лет брака, рассказывала: «Я вышла на улицу в слезах. Я должна была поддержать свою дочь и защитить ее от такой участи». Она занималась сексом примерно с четырьмя мужчинами в неделю, терпя их «грубость, побои и извращенные требования». А., 26 лет, разошлась с мужем и содержала свою маленькую дочь. Проституцией она зарабатывала около 100 рублей в месяц и откладывала деньги на покупку швейной машинки. К., 28 лет, была разведена и имела восьмимесячную дочь. Ц., 30 лет, была разведена, имела двух маленьких детей и престарелую мать, которых нужно было содержать. Одна женщина была домохозяйкой, пока смерть мужа не заставила ее пойти на работу. Уволенная после пяти месяцев работы в швейной мастерской, она осталась с маленьким ребенком, двумя младшими сестрами и свекровью, зависящими от ее заработка. «Я хотела снова выйти замуж, – грустно говорила она, – но ни один мужчина не согласился бы взять такую семью»[377].

Две самые большие группы городских проституток составляли женщины-беспризорницы, которые быстро сочли проституцию более выгодной, чем попрошайничество, и безработные женщины, не сумевшие устроиться на постоянную работу. Естественно, эти категории пересекались, ведь грань, отделяющая безработных от бездомных, была тонкой. Женщины одна за другой повторяли истории о том, как они развелись, разошлись с мужчинами или были брошены. Часто они оставались единственной опорой для маленьких детей, братьев и сестер или престарелых родственников. Проституция представляла собой самую неприятную, но не самую невероятную судьбу безмужней женщины в условиях НЭПа. Она превратилась в насмешку над идеей о том, что женщина – это свободная, независимая личность, которая может вступать в отношения по собственному выбору. Не имея самостоятельного заработка, женщины были вынуждены совершать поступок, являвшейся самым отрицанием свободы: присваивать часть мужской зарплаты, продавая свою сексуальность тому, кто этого хотел. Многие из женщин выражали отчаянное желание бросить проституцию. Другие испытывали глубокий стыд за свое положение. Для большинства это было последнее средство перед голодной смертью.

Низкие зарплаты и бедность

В то время как безработица служила несомненным препятствием на пути к независимости женщин, концентрация женщин на низкооплачиваемых, неквалифицированных работах еще больше усиливала их зависимость от мужчин. Какими бы скудными ни были заработки семьи рабочего класса, более высокая зарплата мужчины обеспечивала более высокий уровень жизни его жене и детям. Даже если женщина работала, развод означал существенное снижение уровня ее жизни.

В середине 1920-х годов женщины зарабатывали лишь 65 % от заработка мужчин. В 1925 году средняя заработная плата женщин, занятых в промышленности, составляла 32,6 рубля в месяц. Большинство работниц (57 %) зарабатывали от 20 до 40 рублей, около 20 % – менее 20 рублей, и только около 4 % – более 60. Женщин, занимающих более высокие позиции в шкале оплаты труда, было поразительно мало. Низкая зарплата женщин не объясняется тем, что они работали меньше мужчин. Женщины и мужчины работали примерно одинаковое количество дней в месяц и часов в день[378]. Женщины получали более низкую зарплату, потому что они были сосредоточены на неквалифицированных, рутинных работах в нижней части шкалы оплаты.

Сокращения, произошедшие во время НЭПа, привели к тому, что женщины были вытеснены из тяжелой промышленности и вернулись на традиционные рабочие места, которые они занимали до войны. Женщины, внезапно выброшенные из горнодобывающей промышленности, металлургии и печати, вернулись в текстильную промышленность, производство продуктов питания и швейное дело – традиционные низкооплачиваемые бастионы женского труда. Из-за недостатка квалификации женщин сокращали во всех отраслях, но наиболее резкое сокращение произошло в тех отраслях, в которые они впервые пришли в военные годы. Например, в металлургической промышленности доля женщин в рабочей силе упала с 15 % в 1920 году до 8 % в 1928 году, т. е. на 47 %. В горнодобывающей промышленности доля женщин снизилась с 13,7 % в 1923 году до 7,5 % в 1928 году, а в машиностроении – с 13,8 % в 1923 году до 6,8 % в 1929 году. В то время как доля женщин на рабочих местах в тяжелой промышленности сократилась, она увеличилась в легкой промышленности и сфере услуг. Доля женщин, занятых в нарпите, выросла с 55 % в 1923 году до 82 % в 1928 году, среди медицинского персонала – с 61 до 65 %, на текстильных фабриках – с 58 до 61 %[379]. Также увеличилась их доля во всех отраслях пищевой промышленности[380]. В период с 1923 по 1928 год в промышленность пришли 343 085 женщин, причем 71 % из них – в традиционно женские отрасли: 214 117 – на текстильные фабрики и еще 30 000 – в пищевое производство[381]. Женщины потеряли то, что приобрели во время войны. По мере того как экономика постепенно восстанавливалась, довоенное разделение труда по половому признаку вновь проявило себя, сконцентрировав женщин в самых низкооплачиваемых секторах экономики и на самых низкооплачиваемых и низкоквалифицированных рабочих местах в каждом секторе.

Делегаты Женского съезда отмечали, что недостаток