Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

Осетии, утверждала: «Чтобы ее [женщину] раскрепостить, нужно создать соответствующие условия, нужны детские ясли, сады и другие детские организации». Другая упомянула о новом фабричном поселке, построенном в Иваново-Вознесенской губернии, крупном текстильном центре, где работают тысячи женщин. «Но что мы даем в этих поселках? – спросила она. – Делали ли мы что-нибудь для раскрепощения женщин? Почти ничего там нет, нет общей столовой, нет детского сада, яслей и т. д. При постройке жилищ нужно иметь в виду раскрепощение женщин»[391].

Детские сады и другие учреждения для материнства были не единственными социальными услугами, пострадавшими от НЭПа. Во время гражданской войны растущее обесценивание рубля побуждало многих людей питаться в коммунальных столовых. Когда в 1918 году над Петроградом нависла угроза голода, правительство быстро организовало столовые на заводах и других местах работы, и к январю 1920 года они обслуживали около 1 миллиона человек. После того как в 1919 году были приняты декреты о бесплатном питании для детей, 80 % маленьких жителей города стали есть бесплатно.

Таблица 9. Число учреждений, занимающихся охраной материнства и детства в Советской России и СССР в 1917–1925 гг.[392][393]

337Лечебно-профилактические учреждения, оказывающие квалифицированную медицинскую помощь по принципу диспансерного наблюдения детям до трех лет.

338Основное учреждение в системе охраны материнства и младенчества на селе с «сестрой-посетительницей» на дому, чьей обязанностью в том числе было вести просветительскую работу в области санитарии.

В прилегающей Петроградской губернии государственный паек получали 1 892 513 человек, 80 % населения питалось в столовых. В Москве общепит был организован несколько позже, но уже к 1921 году в городе насчитывалось более 2000 пунктов питания, которые обслуживали 956 000 человек, или 93 % населения. Сотни столовых, суповых кухонь, пищеблоков и школ обеспечивали детей ежедневным питанием. Наиболее эффективно и быстро коммунальные столовые были организованы в районах с большим количеством фабричного населения, таких как Вятка, Пермь, Ярославль и Тула, но более трети населения 49 губерний (более 4,5 миллионов человек) получали готовую пищу из коммунальных раздаточных пунктов[394].

Система социального питания, как и многие наспех созданные чрезвычайные программы, имела множество проблем. Люди стояли в длинных очередях в грязные столовые, где продукты часто были испорченными, порции – скудными, а посуды и столовых приборов не хватало. Многие ходили в столовые только потому, что магазины были пусты и они получали питание вместо зарплаты. С распадом денежного хозяйства столовые заняли место более сложных систем обмена. Для правительства они стали самым эффективным, хотя и примитивным, средством прокормить городское население.

Однако многие рассматривали развитие столовых не только как экономически целесообразную меру. Они считались первым шагом на пути к построению подлинно социалистической экономики и освобождению женщин от мелкого домашнего труда. Сторонники спешили признать, что столовые были неадекватны, но именно неадекватность, а не сами столовые, стала результатом дефицита и экономического краха. Общественные столовые были социальным прогрессом, победой над приватизированным семейным потреблением, воплощением «нового коммунистического уклада жизни»[395]. Как и многие другие черты военного коммунизма, которые позже были отвергнуты как преждевременные или иллюзорные, огромное количество людей, участвующих в новой системе, заставило многих рассматривать ее как успешный пример коммунизма в действии. Активисты с гордостью отмечали успешные усилия правительства по обеспечению питанием более 90 % населения Москвы и Петрограда. И. Степанов, партийный деятель, позже с ностальгией писал: «В эпоху „военного коммунизма“… существовало детское питание… Все мы, взрослые, голодали безумно, кошмарно. Но мы по справедливости могли сказать всему миру: дети – первые привилегированные граждане нашей республики. И мы могли сказать, что вступили на путь, который ведет к действительному освобождению любви от всех привходящих, калечащих и убивающих ее элементов и, прежде всего, к действительному освобождению любви от экономики, к действительному освобождению женщины от домашнего рабства»[396].

С окончанием системы нормирования в 1921 году коммунальные столовые стали закрываться. Вновь открылись продовольственные магазины, и работники стали получать денежную зарплату. Хотя многие были рады покинуть грязные столовые и возвратиться к домашней еде, немало женщин возмущались тем, что им пришлось вернуться к неоплачиваемой работе по закупке продуктов и приготовлению пищи для своей семьи. Многие представительницы рабочего класса жаловались, что работа по дому отнимает у них слишком много времени и не позволяет участвовать в мероприятиях вне дома. Одна фабричная женщина из Московской губернии писала: «Приходит работница с работы после 8-часового рабочего дня, 8–10 минут пообедает, и перед ней вновь целый ворох физической работы: стирка белья, уборка и т. д.». «Границ у этой домашней работы нет, – вздыхала другая, ведь женщина – это уборщица, кухарка, портниха, прачка, нянька, заботливая мать, внимательная жена… А сколько времени берет хождение по лавкам и таскание еды…»[397]

Очевидно, что отход от системы совместных обедов не одинаково повлиял на мужчин и женщин. Исследования бюджета времени показали, что на женщин ложилась большая часть домашнего труда, даже если они работали вне дома. На заводе женщина работала тот же восьмичасовой день, что и ее коллега-мужчина, но когда она возвращалась домой, ей предстояло еще около пяти часов работы по дому, а мужчине – только два. У мужчин было около трех с половиной часов на отдых в течение дня, у женщин – всего два часа 20 минут. Мужчины спали в среднем восемь часов, женщины – только шесть часов и 45 минут[398]. Женщины тратили на работу по дому в среднем в два с половиной раза больше времени, чем мужчины, и в результате имели едва ли половину свободного времени[399]. Учитывая их домашние обязанности, неудивительно, что среди женщин было больше неграмотных и они меньше интересовались политикой и текущими делами. Женщина вряд ли могла разделить заботы и интересы мужа, если ее горизонты изо дня в день заслоняли стопки грязных простыней и посуды.

Многие делегаты Женского съезда в 1927 году призывали вернуться к системе общепита, созданной во времена военного коммунизма. Представитель нарпита Мойрова утверждала, что женщины не могут быть свободными до тех пор, пока приготовление пищи, уборка и другие домашние дела не будут полностью социализированы. «Мы еще не освободились от семейных тягот… – сказала она, – Даже если взять работницу, которой первой предстоит ликвидировать эти остатки прошлого в своей семье, то окажется, что и работница, занятая на фабрике и заводе, вынуждена стоять у горшка и возиться у печки». Она призвала увеличить количество общественных столовых, организовать питание для детей и доставку готовой еды на дом. Мойрова призвала женщин идти в сферу обслуживания.