Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

следующее: «В настоящее время 15 000 подростков из всех 220 000 воспитанников детских домов (7 %) не приспособлены к трудовой жизни, они отнимают места и средства у беспризорников, нуждающихся в помощи государства». При этом в постановлении добавлялось, что подростки не были «приспособлены к трудовой жизни» из-за недостаточного финансирования программ обучения. В 1925 и 1926 годах только 50 % подростков прошли профессиональную подготовку. Многие детские дома, особенно за пределами городов, были не в состоянии прокормить детей, которые в них содержались. В резолюции признавалось, что, когда «80 % не одеты и босы, невозможно организовать профессиональное обучение»[293].

Местные руководители охотно воспользовались этим настроением и принялись выгонять подростков, закрывать детские дома и увольнять персонал. Детские учреждения содержались в основном за счет местных средств, хотя были организованы централизованно и в них содержались дети со всей страны[294]. Местные власти, устав содержать детей из других регионов, выражали свое недовольство в том, как они интерпретировали и выполняли приказы из центра. Чиновники Сталинградского губернского отдела народного образования (ОНО) фактически потребовали от уездного ОНО закрыть свой детский дом. Один из чиновников писал: «Отдел народного образования проводит эту работу плохо, часто срывается и пытается сохранить детские дома. Этому должен быть положен конец. Политика сокращения детских домов и освобождения местного бюджета должна быть проведена»[295].

Чтобы противостоять местным злоупотреблениям, ВЦИК и Совнарком в январе 1927 года направили местным ЦИКам строгие выговоры. В письме отмечалось, что, хотя чиновники ревностно выполняли приказ о переводе детей из детских домов, на самом деле приказ использовался как предлог для закрытия домов и сокращения расходов. С января по сентябрь 1926 года из детских домов было отправлено около 26 000 детей, но на их место было зачислено только 9800. В Московской, Сталинградской, Саратовской и Сибирской губерниях, на Северном Кавказе и Урале расхождение было особенно велико. Чиновники освобождали учреждения, мало заботясь о будущем детей; многим из тех, кого отправляли на фабрики, например, негде было жить[296]. Они переводили большие группы детей из одного района в другой без разрешения центра и без гарантии, что дети будут приняты в местах назначения. Детей отправляли в учреждения в отдаленных районах, где не было ни мест, ни средств для их содержания. Многих возвращали к родственникам, которые не могли или не хотели заботиться о них[297]. В некоторых районах чиновники ограничивали свою работу по обеспечению благополучия только теми беспризорниками, которые родились в их районе, и игнорировали остальных. Местным чиновникам рекомендовали продолжать высылать подростков из детских домов, но строго предупредили, чтобы они не закрывали детские дома, не ограничивали уход только «своими» беспризорниками и не отпускали подростков без соответствующей подготовки[298].

В январе 1926 года Наркомат просвещения направил губернскому, областному и районным исполнительным комитетам гневное письмо: «Вместо борьбы с беспризорностью мы имеем фактическое ее увеличение за счет детей, высылаемых из детских домов без надлежащей заботы об их дальнейшей жизни». В письме содержалось требование к местным властям прекратить закрытие детских домов и принять 30 000 новых беспризорников, отправив 23 000 детей старшего возраста на работу на фабрики и в крестьянские хозяйства, а для оставшихся 7000 организовать новые детские дома. В письме, однако, признавалось, что местные органы не могут позволить себе строительство и укомплектование штата новых учреждений. В нем выражалась надежда, что центральный бюджет может выделить дополнительные средства через Ленинский фонд, созданный за два года до этого[299].

Вскоре после этого письма правительство приняло решение о распределении 2 500 000 рублей по губерниям для проведения кампании по борьбе с беспризорностью. 40 % средств было выделено из Ленинского фонда, еще 40 % предоставила Деткомиссия, а остальные 20 % – Совнарком РСФСР. Однако количество детей, нуждающихся в помощи как на улицах, так и в детских домах, оставалось огромным. В табл. 2 приведены данные о суммах, выделенных каждой губернии в 1926 году, и о количестве детей, оставшихся в детских домах и на улицах в апреле 1927 года. По оценкам Деткомиссии, в 1926 году в детских домах содержалось от 225 000 до 250 000 детей, а на улицах находилось еще 300 000 беспризорников[300].

Таким образом, выделенные средства в размере 2 500 000 рублей позволяли дополнительно тратить 11 рублей на каждого ребенка в государственном учреждении или всего 5 рублей на каждого ребенка, нуждающегося в уходе (включая уличных). Наркомат просвещения подсчитал, что только на питание одного ребенка уходило 27 рублей в год[301]. Чтобы прокормить 550 000 беспризорников на улицах и в детских домах в течение одного года – не говоря уже о том, чтобы обеспечить крышу над головой, одеть, обуть, обучать и обеспечить им трудовые навыки – потребовалось бы по меньшей мере в семь раз больше, чем все выделенные 2 500 000 рублей. Выделенных средств было явно недостаточно для того, чтобы существенно изменить ситуацию с государственным попечением о детях. Из этих денег 1 522 447 рублей были направлены непосредственно в губернии, а остальные 977 561 рубль – в различные наркоматы, занимавшиеся вопросами беспризорности. Огромное количество детей продолжало бродить по улицам, особенно на Северном Кавказе, Дальнем Востоке и в Сталинградской губернии. Тем не менее к апрелю 1927 года число детей на улицах сократилось с 300 000 до 96 717, т. е. почти на 70 %. В детских домах их число сократилось с 225 000–250 000 до 190 063. Губернские власти сообщили, что общее число беспризорников в детских домах и на улицах сократилось на 45 %. Хотя выделенные средства, вероятно, в какой-то степени помогли губернским властям, они явно не были причиной столь стремительного сокращения. Губернские власти либо занижали данные о количестве детей, оставшихся в детских домах и на улицах, либо продолжали политику несанкционированных сокращений путем закрытия учреждений и высылки детей.

На протяжении 1920-х годов финансовые расходы на беспризорность осуществлялись за счет других образовательных учреждений, особенно дошкольных[302]. Летом 1924 года Наркомат просвещения издал инструкцию, призывающую профсоюзы, фабрично-заводские комитеты и комсомол открывать детские сады за свой счет, чтобы компенсировать проблемы, возникающие в связи с продолжающейся потерей дошкольных учреждений, финансируемых государством. В дальнейшем стремлении сократить государственные расходы, Наркомат постановил, что дошкольные учреждения должны взимать плату за свои услуги. Хотя военнослужащие и политработники, инвалиды труда и ветераны и другие группы населения были освобождены от оплаты, все остальные должны были платить в соответствии со своим заработком[303]. От оплаты не освобождались ни одинокие работающие матери, ни