Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Я — живой труп. Заживо погребённый в собственном черепе. Это не кома. Это даже не запертый человек в классическом смысле. Это ад, в котором даже нельзя сойти с ума до конца — потому что для полноценного сумасшествия нужны хотя бы галлюцинации, а у меня отобрали и их.

И тогда меня прорвало.

Я мысленно забился. В невидимые стены черепа. В границы парализованных нервов. В глухую, бархатную, непробиваемую темноту, со всех сторон обступившую сознание. Я рвался наружу, выл беззвучно, потому что голоса не было. Колотил пустотой, потому что кулаков тоже не было.

И ничего… ничего! Не поддавалось под ударами.

Ярость полоснула изнутри.

На себя.

Дурак. Хирург с опытом, знающий о трансдермальной абсорбции всё, что вообще можно знать.

На алхимика, собравшего этот отвратительный, бинарный коктейль. На того, кто придумал зарядить придорожное кафе так, чтобы посетители уходили оттуда живыми бомбами с часовым механизмом в крови. Кто бы ты ни был, зараза, — я найду.

Если выберусь. Если.

Нет! Не «если»! Когда.

Злоба рвалась наружу и не находила выхода, потому что выхода не существовало. Она металась внутри черепа, как загнанная крыса в железной бочке, билась о стенки, рикошетила, ранила саму себя и не унималась.

Выпустите меня. Выпустите! Выпустите, выпустите, вы…

Эхо не отвечало. Эха не было. Крик умирал в точке возникновения, не долетев даже до собственных ушей.

В какой-то момент ярость начала выжигать сама себя. Паника не исчезла, но она провалилась глубже, улеглась на дно сознания и замерла там, свернувшись, готовая подняться при первом же толчке.

Я повис в темноте, опустошённый.

И впервые с момента, когда понял, что заперт, услышал очень тихий, очень далёкий, очень знакомый голос.

Не снаружи.

Снаружи по-прежнему был вакуум.

Изнутри.

Хирургический, холодный, язвительный голос самого себя прежнего.

Ну и что ты бьёшься, Разумовский? Даст это тебе что-нибудь? Поможет пациентам? Вытащит тебя? Нет. Тогда прекрати истерику и начни думать. Ты же лекарь. Ты умеешь это — думать, когда кругом ад.

Я не ответил ему. Пока не мог.

Но темнота сжалась чуть плотнее, отгораживая меня от собственной паники, и в этой новой плотности появилось место, в котором можно было хотя бы попытаться начать сначала.

* * *

Через сутки.

В палате интенсивной терапии Петушинской ЦРБ воздух густел от усталости и лекарств. Он стоял плотный, осязаемый, и каждый вдох давался тяжело, словно приходилось проталкивать в лёгкие густую, пыльную вату.

Светящийся циферблат на стене показывал два часа ночи. Двадцать четыре часа и одна минута с того момента, как мастер-целитель Илья Разумовский упал на пол маленькой ординаторской, и жизнь всей команды разделилась на «до» и «после».

У изголовья койки сгорбилась Вероника.

За сутки она похудела — не фигурой, конечно, так быстро не худеют, а лицом. Кожа на скулах обтянулась плотнее. Под глазами залегли не синяки, а тени, похожие на мазки серой акварели. Губы растрескались, потому что она забывала пить.

Волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, и из пучка выбились пряди, обрамлявшие лицо.

Правая рука её держала правую руку Ильи. Двадцать четыре часа. Без перерыва.

За этот промежуток к ней трижды подходили — Тарасов, Зиновьева, потом Коровин, вернувшийся из кафе. Каждый говорил почти одни и те же слова: «Ника, иди отдохни, поспи хотя бы два часа, мы подежурим». Каждому она отвечала одним и тем же: «Нет». Тихо, коротко, не объясняясь и не срываясь на надрыв. Просто «нет». И рук не разжимала.

На столике у койки остывал третий по счёту стакан чая, принесённый Ордынской. Два предыдущих стояли рядом, нетронутые, с плёнкой на поверхности.

У окна, у широкого подоконника, превращённого командой в импровизированный стол, расположился Семён Величко.

В руке молодого ординатора хрустела открытая банка энергетика — третья за последние двенадцать часов. Под глазами Семёна залегли тёмные круги, куда более глубокие, чем полагалось бы двадцатипятилетнему, и в этих кругах читалась вся хроника последних суток: поездка в Петушки, ночь в кафе, обратная дорога во Владимир за оборудованием, экспресс-лаборатория, снова сюда.

Он сделал долгий, жадный глоток и поставил банку.

— Докладываю, — голос его звучал сухо, по-деловому, с той особенной ровностью, которая появляется у людей после третьих суток без нормального сна. — Коровин и я были правы. На складе кафе «Уют» мы нашли мешок муки — дешёвая, неочищенная ржаная мука с тверской оптовой базы, поставка недельной давности. Из этой муки пекли фирменные лепёшки, которые хозяин подавал ко всем блюдам бесплатно, как комплимент от заведения. Экспресс-тест на рожки спорыньи показал запредельную концентрацию алкалоидов: эрготамин, эргокристин, эргокриптин в пиковых значениях. Зерно обсеменено ещё на поле, размолото вместе с рожками, и в таком виде ушло в общий замес. Хозяин сэкономил три копейки на сырье и получил в каждой лепёшке дозу, способную вытянуть на «антонов огонь».

Семён перевёл дыхание.

— Но сам по себе этот мешок никого бы так не убил, — продолжил он. — Эрготизм — болезнь медленная, недель и месяцев. А у нас всё развернулось за минуты. И вот тут — катализатор.

Он достал из кармана халата распечатку с экспресс-лаборатории. Развернул, положил на подоконник рядом с банкой энергетика.

— Мы взяли образцы из муки, с разделочной доски, со стенок деж, с фильтров вытяжки, с посуды, — голос Семёна стал жёстче. — Везде пусто. А вот в самой муке — та самая серебристо-серая пыль из колбочки. Не слоем поверху, не щепоткой сбоку, а именно просыпавшаяся внутрь, перемешанная с зерном. Экспресс-хроматография показала алхимический концентрат, применяемый в спортивной медицине. Легальный, между прочим, препарат. По документам — ускоритель нервной проводимости: взбадривает кору, подгоняет рефлексы, чуть-чуть улучшает кровоток в мозге. Его закачивают в раздевалки боксёров и фехтовальщиков перед турнирами, и за час выступления атлет выжимает на двадцать процентов больше. Безвредно. В инструкции чёрным по белому — побочных эффектов при пероральном применении не обнаружено.

Он помолчал. Губы сжались в тонкую линию.

— Мы нашли хозяина. Сидит в обезьяннике петушинского райотдела, трясётся, как лист на ветру. Следователь уже его поспрошал. Картина складывается следующая. Хозяин подрабатывал на стороне: через знакомого завхоза из местного спортзала брал оптом этот самый концентрат и перепродавал на рынке спортсменам-любителям. Коробки с препаратом хранил в той же кладовке, где стоял мешок с мукой. На прошлой неделе, когда тащил коробку, уронил, одна банка открылась, и часть содержимого просыпалась прямо в раскрытый сверху мешок.

Семён перевернул распечатку.

— Дословно, с его слов: «Ну и что. Препарат же